Меня вдруг тянет запеть. Сердце мурлычет в горле гимнами, такими медленными, как пел бы сам мистер Моррисон. Неужели, думаю я, это любовь? Моя первая
Выползаю на четвереньках за старые книги под его рассеянными, направленными в потолок взглядами. Это место понадежнее, чтобы стряхнуть с себя глупость. Да он мне в самые младшие сыновья годится (если бы у меня когда-нибудь был муж). И все же, будь он моим сыном, как бы он меня перерос. Я вижу, что мне за ним угнаться (как оно и заведено с сыновьями). Мне придется любить его, как мышь любит руку, что чистит клетку, и с таким же непониманием, ведь я явно вижу только его частичку. Я чувствую больше. Я чувствую огромность глубже. Я чувствую такие излишки массы, которые еще не могу и вообразить. В моих глазах отпечатались округленные образы увиденного. По углам комнаты словно стоит таинственная тьма, а его тень одновременно накрывает окно на одной стене и зеркало – на другой. Он явно прям как айсберг: всемеро больше под поверхностью.
Но теперь он повернулся ко мне. Я выглядываю из-за книжек, прячась под журналом, как от дождя. Я прячусь, не чтобы закрыться, а от его слишком большого количества.
И пожалуйста – мы смотрим друг другу в глаза. Смотрим, и он как будто понимает меня не больше, чем я – его, и все-таки обычно его разум опережает мой, ускакивает прочь на незаконченных фразах. Его глаза даже не тоскливые и еще не удивленные. Но пупок – дело другое. Вот оно, наконец-таки: Божье око. Угнездилось в обширном пустом небе, как солнце на изгибе вселенной, подмигивая мне теплом – благожелательное, доброе подмигивание. Брюшное око принимает и понимает. Брюшное око узнает меня и смотрит на меня так, как я всегда хотела, чтобы на меня смотрели. (Да, если я пойду и долиною смертной тени[128].) Теперь я тебя вижу.
Но и я вижу мистера Моррисона. Там, внизу, кожа обвисает дряблыми пластичными складками, и там есть маленький кружок медного цвета, будто пятидесятицентовик, собранный из множества пенни. Посередине – дырка, и она по краям в зеленой окиси. Наверно, это разновидность «голого костюма», и если половые органы и есть, то они скрыты за этой жаркой и рябой подражательной кожей.
Я смотрю в его девчачьи глаза – и они пустые, словно зрачки целиком белые, пустые, будто вообще бесполые, яйца без желтков; будто он сделан как кукла-мальчик, только с круглой дыркой, чтобы выливать воду.
Боже, думаю я. Я не религиозна, но думаю: Боже мой, а потом встаю и каким-то образом, прихрамывающим бегом, убираюсь оттуда, по лестнице, будто в полете. Захлопываю дверь своей комнаты и заскальзываю под кровать. Самое очевидное укрытие – но стоит там оказаться, как я уже не могу выйти. Лежу и жду его гром на лестнице, рев его ног, расщепляющих ступени, руку, отбрасывающую прочь перила.
Я знаю, что скажу. «Я принимаю. Принимаю, – скажу я. – Я полюблю, уже люблю, чем бы ты ни был».
Я лежу и слушаю, глядя на свисающий край своей простыни, в абсолютной тишине дома. Разве в таком странном затишье может здесь быть кто-то живой? Не засомневаться ли и в собственном существовании?
– Бог знает, – скажу я, – нормальна я сама или нет. – (А как понять, если подобные вещи прячутся?) – Скажите им всем, что мы принимаем. Скажите им, что уродливы только голые костюмы. А все ваши ямочки, плямочки, морщины, борозды, шишки и неровности – мы принимаем все, что есть. Ваши петли, нити, червячки, кнопки, инжир, вишенки, лепестки, ваши маленькие штучки жабьих форм, бородавчатые и зеленоватые, ваши кошачьи языки или крысиные хвосты, ваши устрицы, одноглазые между ног, подтяжечные змеи, улитки, – мы принимаем. Мы верим, что правда достойна любви.
Но какая же долгая тишина. Где он? ведь после того, что я увидела, он должен (должен ведь?) спуститься ко мне. Но куда он запропастился? Может, думает, я заперлась, но я же не заперлась. Не заперлась.
Почему он не идет?
Блейк писал: «Голова – Величие, сердце – Сострадание, чресла – Красота, руки и ноги – Гармония»[129].
Было бы неплохо жить в обществе, где чресла действительно считаются Красотой. Мне кажется, любое другое мнение – непристойно. Как бы, вот же они. Почему бы их не любить? Нельзя же их прятать, а потом думать, что люди вырастут без мысли, что их прячут неспроста. (И если задуматься, что любое – или почти любое – животное в мире явилось на свет из-за того, что мы зовем «грязным словом», то наше общество и правда кажется больным.)
