Есть у меня одна теория. На самом деле у меня целый вагон теорий, но эта конкретная – о людях, которые становятся лидерами движений. Меня нисколько не удивит, если обнаружится (когда, например, найдут какие-нибудь новые Свитки Мертвого моря), что Иисус ни с того ни с сего повернулся (фигурально выражаясь) на кресте, взглянул вниз и сказал: «Какого черта я в это влез?» Он правда думал, что станет главой офигенного Движения? А Ганди? А Гитлер? Ну, ладно, он-то, может, и да, но чего еще ожидать от мелкого страхолюдного штукатура? А Стокли Кармайкл?[162] А Дж. Г. Баллард? Ага, вот мы и подошли к сути!
Джим Баллард – который, как по мне, пишет характерно баллардовские вещи (их очень трудно свести к одному стилю, или теме, или подходу, кроме того, что они очень лично баллардовские), – признанный лидер «Британской школы научной фантастики». Уверен, если бы вы сказали это самому Балларду, он бы уставился на вас как на дурачка. Он явно пишет не как лидер движения, ведь в случае движений обычно есть легко вспоминающиеся цитаты, самовлюбленность, очевидности и большая доза предсказуемости. В творчестве Дж. Г. Балларда ничего такого нет и в помине.
Среди его высоко отмеченных книг – «Затонувший мир», «Ветер ниоткуда», «Последний берег», «Голоса времени», «Выжженный мир», «Биллениум» и «Хрустальный мир». Здесь нигде нет таких уж революционных или захватывающих идей, чтобы легли в основу целого «нового движения». И все же
Один такой рассказ вы сейчас и прочитаете. Это первоклассный пример Балларда в самой таинственной, самой завораживающей его ипостаси. Этот рассказ говорит о Балларде-писателе все, что нужно знать. Что касается Балларда-человека, то он предоставил такую же простую биографию, как и его произведения: родился в 1930 году в Китае, у родителей-англичан в Шанхае; в ходе Второй мировой был интернирован в японский концентрационный лагерь, в 1946-м – репатриирован в Англию; позже изучал медицину в Кембриджском университете.
Где-то в этом сборнике я сказал о другом рассказе, что понятия не имею, что это: научная фантастика, фэнтези, аллегория или назидательная притча. Так и здесь наверняка я знаю только то, что это очень увлекательно, заставляет задуматься и идеально подходит к оправданию существования литературы, которое дал Сол Беллоу. В 1963-м он сказал: «…история должна быть интересной, чрезвычайно интересной, максимально интересной – необъяснимо затягивающей. Другого оправдания для произведения быть не может».
В канун летнего солнцестояния в Уэст-Кантри, где я проводил отпуск, прибыл маленький цирк. За три дня до того свое обычное место в центральном парке города уже заняла большая странствующая ярмарка, всегда заезжавшая в город летом, – с чертовым колесом, каруселями, десятками лотков и тиров, – и следующим гостям пришлось разбить лагерь на пустыре за складами, у реки.
В сумерках, когда я бродил по городу, над цветными огнями вращалось чертово колесо, люди катались на каруселях и гуляли рука об руку по мощеным дорогам, окружающим парк. А улицы к реке, вдали от шумихи, почти опустели, и я был рад пройтись наедине с собой в тенях, мимо закрытых витрин. Канун солнцестояния казался мне прекрасной порой не только для празднования, но и размышлений, внимательного наблюдения за непостоянством природы. Перейдя реку, чьи темные воды вились через город, словно позолоченная змея, и войдя в лес вдоль дороги, я вдруг безошибочно ощутил, что лес к чему-то готовится, что в его чащобе даже древесные корни скользят в почве и испытывают свои жилы.
