Его глаза напряженно скользнули по лицу прислужника в поисках какой-либо реакции. Но никакой реакции не последовало, и посетитель явно успокоился, когда юноша попросил подождать, – надо сообщить священнику.
Оставшись один, Каримов пересек ризницу и стал рассматривать картину на дальней стене – «Непорочное производство» Энсона, изображающую легендарное происхождение Бога: удар молнии с неба, взрывающий слиток чистой стали. Работа, конечно, превосходная; художник мастерски использовал электролюминесцентные краски. Однако у Каримова картина вызвала чувство физического отвращения, и спустя несколько секунд он был вынужден отвернуться.
Наконец вошел священник, облаченный в мантию для богослужения; судя по мантии, он являлся одним из одиннадцати приближенных к Богу. Шлем, скрывавший во время службы бритый череп, был сброшен, белые тонкие руки играли драгоценной эмблемой Колеса, висевшей вокруг шеи на платиновой цепи. Каримов медленно повернулся к нему лицом и слегка приподнял правую руку. Он рисковал, называя свое настоящее имя; скорее всего, оно пока мало кому знакомо. Но лицо…
Нет, ни намека на узнавание. Священник только спросил профессионально поставленным голосом:
– Что я могу сделать для тебя, сын мой?
Человек в коричневом расправил плечи и просто сказал:
– Я хочу поговорить с Богом.
Приняв выражение усталости и смирения, священник вздохнул:
– Бог крайне занят, сын мой. Он заботится о духовном благоденствии всего человечества. Не могу ли я помочь тебе? Ты нуждаешься в совете по частному вопросу или же ищешь общего божественного руководства в программировании своей жизни?
Каримов взглянул на него и подумал: «Этот человек действительно верит. Его вера – не притворство ради выгоды, а глубоко укоренившееся честное убеждение, и это еще страшнее, чем то, во что верили те, кто был со мной в самом начале».
– Вы очень добры, отец, но мне нужно больше, чем простой совет. Я… – он запнулся на миг, – много молился и обращался за помощью к различным священникам, однако все еще не достиг мира истинного круга. Однажды, давным-давно, я удостоился чести видеть Бога в стали. Надеюсь, что Он помнит меня.
Последовало долгое молчание, во время которого темные глаза священника пристально вглядывались в Каримова.
– Помнит тебя? Конечно, Он помнит тебя. Но теперь и я вспомнил тебя!
Его голос задрожал в неудержимой ярости, и священник потянулся к звонку на стене.
Энергия, рожденная отчаянием, влилась в костлявый остов Каримова. Он бросился на священника, сбил с ног и, схватив крепкую цепь на его шее, дернул со всей силой, какую мог собрать. Цепь глубоко врезалась в бледную плоть; как одержимый Каримов тянул и тянул – скручивая, перехватывая, практически повиснув на цепи. Глаза священника вылезли из орбит, рот издавал отвратительное нечленораздельное хрюканье, кулаки били по рукам атакующего – слабее, слабее…
Каримов отпрянул, потрясенный содеянным, и пошатываясь встал. Пробормотал извинения бывшему коллеге, который уже ушел по ту сторону всех надежд услышать их; затем, успокоив себя глубоким вдохом, направился к двери в святая святых.
Бог сидел на троне под стальным пологом в форме колеса. Полированные части корпуса мерцали в свете неярких ламп, превосходно спроектированная голова напоминала человеческое лицо – совершенно лишенное человеческих черт.
«Слепая, неодушевленная вещь», – подумал Каримов, затворяя за собой дверь. Бессознательно его рука коснулась того, что лежало в кармане.
Голос создания также был более совершенен, чем человеческий: глубокий, чистый тон, как будто звучал орган. Бог произнес:
– Сын мой…
И затих. Каримов вздохнул с облегчением и внезапно успокоился. Он машинально шагнул вперед и сел на один из одиннадцати стульев, полукругом расположенных перед троном, сел в самый центр. Пустые блестящие глазницы робота повернулись в его сторону, и все металлическое сооружение замерло от изумления.
– Ну? – бросил вызов Каримов. – Нравится встретить того, кто нисколько в тебя не верит?
Робот шевельнулся – будто человек, пришедший в себя после потрясения. Стальные пальцы сцепились под подбородком, в то время как он заново разглядывал незваного гостя – с интересом вместо изумления.
– Итак, это ты, Черный!
Каримов кивнул со слабой улыбкой:
– Так меня называли в прежние дни. Глупый обычай – закреплять за учеными, работающими над сверхсекретными проектами, фальшивые имена. Хотя мне это пошло на пользу. Я назвал свое настоящее имя твоему – увы – бывшему апостолу, там, за дверью, и оно ничего ему не сказало. Кстати, о настоящих именах… Сколько времени прошло с тех пор, как к тебе обращались по имени «А-46»?
Робот вздрогнул:
– Обращаться ко мне подобным образом – кощунство!
