Никогда еще Дос Муэртос не касался гаечным ключом двигателя – только корпуса. Но в этот раз он все-таки метнул ключ. Одни знатоки говорят, он целился в распределитель, другие – что он хотел сломать бензонасос.
Толпа освистала его.
На песок из «форда» капало что-то вязкое. На животе Маноло наливалась красная полоса. Шел дождь.
Он не смотрел на толпу. Он не отрывал глаз от машины. Он поднял правую руку ладонью вверх и ждал.
Запыхавшийся заправщик положил в ладонь отвертку и побежал обратно к ограде.
Маноло сдвинулся в сторону и подождал.
«Форд» рванул на него – и он нанес удар.
Его снова освистали.
Он промахнулся.
Но никто не расходился. «Форд» развернулся на пятачке, дым теперь валил из его мотора. Маноло потер руку и поднял с земли оброненные отвертку и плащ. И вновь его освистали.
Когда автомобиль настиг его, из двигателя уже вырывалось пламя.
Одни говорят, Маноло ударил и снова промахнулся, потеряв равновесие. Другие – что он только размахнулся, но замер от страха. Третьи – что, возможно, на мгновение он познал роковую жалость к одушевленному противнику, и это остановило удар. Я же говорю: стоял слишком густой дым, чтобы кто угодно мог утверждать наверняка, что случилось.
Но автомобиль вильнул, и он пал, и его понесло на том двигателе, пылающем, словно божий катафалк, навстречу его третьей смерти, когда они вместе врезались в ограду и сгорели.
Много сломано копий в спорах о последней
Но теперь он мертв, в третий и последний раз. Так же мертв, как все мертвые, погибшие под бампером, под решеткой, под колесами. Известно, что ему уже не восстать, ибо я говорю: эта последняя машина была его апофеозом, и любой другой исход все только бы испортил. Раз я видел, как меж металлическими плитами мира, где они расшатались, пробивается травинка, и я раздавил ее, решив, что ей одиноко. Нередко я жалел об этом, ведь тем самым я отнял у нее славу того одиночества. Так же машина нашей жизни, думается мне, смотрит на человека: строго, а потом с сожалением, и небеса проливают по нему слезы из глаз, какие скорбь раскрывает в небесах.
Всю дорогу домой я раздумывал об этом, и копыта моего скакуна цокали по этому городу, когда той весной я уезжал под дождем навстречу вечеру.
Мне впервые представляется случай обратиться к читателям моего текста напрямую, а не через эту игру в мимесис, в которую мы все играем. Хоть я придерживаюсь той мысли, что писатель держит зеркало перед действительностью, я не считаю, что зеркалу обязательно должно быть тем же, в какое мы смотримся, когда бреемся или выщипываем брови – а то и, может, одновременно. Раз уж я решил таскать всюду зеркало и подносить к любой подвернувшейся под руку действительности, отчего бы не получать и удовольствие от своей ноши. И лично я его получаю, потому что ношу те самые зеркала, что висели в комнатах смеха во времена, когда еще существовали комнаты смеха. Разумеется, не все отраженное выглядит так же привлекательно или мрачно, каким кажется невооруженному глазу. Порой оно выглядит еще привлекательней или еще мрачней. Никак не узнаешь, пока не заглянешь в кривое зеркало. А его ну просто-таки ужасно сложно держать прямо. Только моргнешь, и – кто знает? – вот ты уже ростом два фута. Чихнешь – и помилуй тебя Господь. Я живу со смертным страхом уронить эту штуковину. Даже не знаю, что буду без нее делать. Наверное, чаще предаваться хмелю. Люблю я свое холодное и сияющее бремя, вот в чем штука. И я ничего не скажу о предшествующем рассказе, потому что, если он сам не сказал за себя все, что должен был, тогда он сам и виноват, и я не собираюсь удостаивать его новыми словами. Ведь все ошибки можно приписать зеркалу – либо тому, как я его держу, либо тому, как вы в него смотрите, – так что меня винить не надо. Я просто тут работаю. Но… Если в подобных видениях что-то и кажется неладным, вы лучше быстренько сделайте пару шагов от зеркала, не отрывая от него взгляда. Как знать? Может, вы сами превратитесь в дамскую комнату…
А это последний рассказ в книге. По особенной причине (а не просто потому, что его последним напечатали, умник). Это конец приключения и начало пути. Финиш антологии, последняя попытка доказать то, что эта книга должна доказать (в случае, если, упаси боже, все 239 тысяч слов до этого не справились); последний фейерверк, освещающий округу. Конец. Последний рассказ. Может, пинок под зад, чтоб лучше дошло; нокаут.
