Опасные видения полностью

Я кладу ей руку на плечо, и она замолкает так, будто я ее ударил. Оглядывается, нет ли кого рядом. И тогда медленно, так медленно поднимает свою руку к моей.

Я свою убираю.

– Которые что?

– Они могли бы найти другой способ. – Теперь обе ее руки в карманах.

– Могли бы. Да. Там, за ионосферой, детка, столько радиоактивного излучения для наших драгоценных гонад, что хочешь не хочешь, а надо что-то делать, чтобы жить круглосуточно – на Луне, на Марсе, на спутниках Юпитера…

– Могли бы придумать защитные костюмы. Могли бы дальше исследовать биологическую инженерию…

– Демографический взрыв, – напоминаю я. – Не, им и так нужен был только повод, чтобы поуменьшить число детей – особенно больных.

– Ах да. – Она кивает. – Мы все еще боремся с неопуританской реакцией на сексуальную свободу двадцатого века.

– Нормальное было решение. – Я ухмыляюсь и хватаю себя за пах. – Меня устраивает. – Сам не знаю, почему это выглядит настолько неприличней, когда так делает спейсер.

– Прекратите, – отрезает она, отодвигаясь.

– А что такое?

– Прекратите, – повторяет она. – Не надо так делать! Вы же ребенок.

– Но нас отбирают из детей, чья сексуальная реакция безнадежно заторможена на стадии пубертата.

– И эти ваши детские, жестокие замены любви? Пожалуй, среди прочего это в вас и привлекает. Да, я знаю, что вы ребенок.

– Ну прям? А как же фрелки?

Она ненадолго задумывается.

– Наверное, это те люди с заторможенным половым развитием, кого упускают при отборе. Может, это и правда правильное решение. Вы в самом деле не жалеете, что не можете заниматься сексом?

– А у нас есть вы, – говорю я.

– Да. – Она опускает взгляд. Я приглядываюсь, какое выражение она прячет. Улыбка. – У вас есть ваша великая жизнь в эмпиреях – и мы. – Она поднимает лицо. Она сияет. – Вы кружитесь в небе, мир кружится под вами, вы ступаете с планеты на планету, пока мы… – Она смотрит налево, направо, ее черные волосы свиваются и распрямляются на плече ее куртки. – А мы ведем скучную ограниченную жизнь, скованную гравитацией, в поклонении вам!

И снова смотрит на меня.

– Извращенцы, да? Влюблены в кучку трупов в невесомости! – Она вдруг задирает плечи. – Мне не нравится комплекс сексуального смещения на невесомость.

– Всегда казалось, что это слишком длинное название.

Она отворачивается.

– Мне не нравится быть фрелкой[182]. Так лучше?

– Мне и это не нравится. Будьте кем-нибудь еще.

– Извращения не выбирают. У вас вот их вообще нет. Вы от всего этого свободны. И за это я люблю вас, спейсер. Моя любовь начинается со страха любви. Разве не поэтично? Извращенец заменяет что-либо недоступное для «нормальной» любви: гомосексуалист – зеркалом, фетишист – обувью, или часами, или корсетом. А люди с комплексом сексуального…

– Фрелки.

– Фрелки заменяют… – Она снова резко смотрит на меня. – Бесчувственным болтающимся мясом.

– Мне не обидно.

– Жаль.

– Почему?

– У вас нет желаний. Вам не понять.

– А вы скажите.

– Я хочу тебя, потому что ты не можешь хотеть меня. Вот в чем мое удовольствие. Если у кого-то правда есть настоящая сексуальная реакция на… нас, нам страшно. Интересно, сколько таких людей было раньше, до вас, ожидало вашего создания. Мы некрофилы. Наверняка со времен вашего появления упал уровень разграбления могил. Но вы не понимаете… – Она помолчала. – А если б понимали, я бы не шаркала сейчас в листве и не думала бы, у кого занять шестьдесят лир. – Она переступила через узлистый корень, проломивший мостовую. – И это, кстати, текущая стамбульская ставка.

Я пересчитываю.

– Чем дальше на восток, тем дешевле.

– Знаешь, – и она оставляет дождевик свободно висеть, – ты отличаешься от остальных. Тебе хотя бы интересно…

– Если бы я плевал на тебя каждый раз, когда ты говорила это спейсеру, – отвечаю я, – ты бы утонула.

– Возвращайся на свою Луну, кусок мяса. – Она закрывает глаза. – Уматывай на Марс. Вокруг Юпитера хватает спутников, где от тебя будет польза. Улетай и садись в каком-нибудь другом городе.

– Где живешь?

– Хочешь пойти со мной?

– Дай мне хоть что-нибудь, – говорю я. – Что-нибудь – необязательно на шестьдесят лир. Дай что-нибудь, что тебе нравится, что для тебя что-то значит.

– Нет!

– Почему?

– Потому что я…

– …не хочешь расставаться с частичкой своего эго. И никто из вас, фрелков, не хочет!

– Нет, ты правда не понимаешь, почему я просто не хочу тебя покупать?

– Да тебе и не на что.

– Ты дитя, – говорит она. – Я тебя люблю.

Мы доходим до ворот парка. Она останавливается, и мы стоим так долго, что ветер успевает подняться и умереть в траве.

– Я… – начинает она робко, показывает, не вынимая руки из кармана пальто. – Я вон там живу.

– Ну ладно, – говорю я. – Пошли.

Когда-то вдоль этой улицы взорвался газопровод, объясняет она: дорога, изрыгающая пламя до самых доков, сверх-раскаленная и сверх-живая. Потушили в считаные минуты, ни одно здание не пострадало, но обугленные грани поблескивают.

– Это как бы квартал художников и студентов. – Мы переходим брусчатку. – Юри Паша, дом номер четырнадцать. Если вдруг снова занесет в Стамбул.

Вся ее дверь – в черных чешуйках, канава забита мусором.