Вначале мое творчество почти целиком ограничивалось той областью фантазии, где элемент насилия – открытый и очевидный плод воображения. Массовое насилие Второй мировой войны подтолкнуло меня исследовать насилие в его истоке – на уровне отдельного человека. Все еще не желая – или не умея – справиться с текущей действительностью, я углубился в историю и воссоздал сам прототип внешне бессмысленного насилия – славного дурной славой массового убийцу, который подписывался „Ваш друг Джек Потрошитель“. Этот рассказ ждали бесчисленные переиздания и антологии, а также частые постановки на радио, а в конце концов появился он и на телевидении; в последний раз на момент написания этого предисловия он возник в виде драматических чтений в Израиле. Почему-то мысль о выживании Джека Потрошителя в дне сегодняшнем затронула чувствительную струнку в душе публики.
Сам я относился к этой инкарнации насилия среди нас очень чутко и протрубил спешное отступление от дальнейших размышлений на тему. Война продолжалась, насилие реального мира подобралось пугающе близко, и на время я сосредоточился на юморе и фантастике. Только в 1945-м, когда вышел мой первый сборник – „Открывающий путь“ (
Год спустя я написал свой первый роман – „Шарф“ (
«Психо» вдохновлен несколько сдержанной газетной статьей о массовом убийце[73] в городишке неподалеку от того, где я тогда проживал; я не знал никаких подробностей преступлений, но задумался, что за человек может их совершить, сохраняя личину обычного гражданина в сдерживающе-традиционном и полном сплетней окружении. Я создал персонажа-шизофреника, как мне казалось, из чистого воздуха, только чтобы через несколько лет узнать, что логика, которую я для него вывел, пугающе близка к искаженной реальности преступника.
Оказывались пугающе реальными и другие мои персонажи тоже. Например, когда я писал «Шарф», редакторы требовали удалить небольшой отрывок, где протагонист предается садистской фантазии. Он представляет, как здорово было бы подняться с мощной винтовкой на высокое здание и отстреливать сверху случайных людей. Нереалистично, сказали редакторы. Сегодня я смеюсь последним – хоть смех тот безрадостный.
«Шарф», кстати говоря, как раз переиздали в мягкой обложке. Двадцать лет спустя я, естественно, снова прошелся по книге, чтобы обновить сленг и реалии. Но протагониста менять не понадобилось – здесь всю работу за меня проделало время. Двадцать лет назад я писал злодея – сегодня он видится антигероем.
Ибо насилие вошло в силы; то насилие, что я изучал и порой прогнозировал и предугадывал, сегодня стало распространенной и принятой реалией. И это меня устрашает гораздо больше всего, что я могу выдумать.
Снова Эллисон. В попытке объединить целое и твердо веря, что текст Блоха немного потеряет от излишних откровений, эта часть книги задумана для непрерывного чтения. Призываю вас переходить от Блоха сразу к его послесловию, затем к его предисловию для Эллисона и к
Или, возможно, Красота прежде Чудовища.
Джульетта вошла в свою спальню, улыбнулась, и тысяча Джульетт улыбнулась ей в ответ. Потому что все стены были зеркальными, даже потолок отражал ее образ.
Со всех сторон на нее глядело очаровательное лицо, обрамленное золотыми кудрями. Лицо ребенка, лицо ангела. Разительный контраст зрелому телу в легкой накидке.
Джульетта улыбалась не беспричинно. Она улыбалась, потому что знала: вернулся Дедушка и привез ей новую игрушку. Надо приготовиться.
Джульетта повернула кольцо на пальце, и зеркала померкли. Еще один поворот полностью затемнил бы комнату. Поворот в обратную сторону – и зеркала засияют слепящим светом. Каприз – но в том-то и секрет жизни. Выбирай удовольствие.
А что ей доставит удовольствие сегодня ночью?
Джульетта подошла к стене, взмахнула рукой, и одна из зеркальных панелей отъехала в сторону, открывая нишу, похожую на гроб, с приспособлениями для выкручивания пальцев и специальными «сандалиями».
Мгновение она колебалась; в эту игру она не играла давно. Ладно, как-нибудь в другой раз… Джульетта повела рукой, и стена вернулась на место.
