Она вспомнила холодного, учтивого Бенджамина Басурста, английского дипломата периода, который Дедушка называл Наполеоновскими войнами. О да, холодный и учтивый – пока она не завлекла его в постель. Потом был американский летчик… А однажды даже целая команда судна «Мария Целеста»!
Забавно: порой в книгах ей встречались упоминания о некоторых ее игрушках. Они навсегда исчезли из своего времени, и если были известными и занимали положение в обществе, это не оставалось незамеченным.
Джульетта заботливо взбила подушку и положила ее на место.
Внезапно раздался голос Дедушки:
– Я привез тебе подарок, дорогая.
Он всегда так ее приветствовал; это было частью игры.
– Не тяни! – взмолилась Джульетта. – Рассказывай скорее!
– Англичанин. Поздняя Викторианская эпоха.
– Молодой? Красивый?
– Сойдет, – тихо засмеялся Дедушка. – Ты слишком нетерпелива.
– Кто он?
– Я не знаю его имени. Судя по одежде и манерам, а также по маленькому черному саквояжу, который он нес ранним утром, я предположил бы, что это врач, возвращающийся с ночного вызова.
Джульетта знала из книг, что такое «врач» и что такое «викторианец». Эти два образа в ее сознании очень подходили друг другу. Она захихикала от возбуждения.
– Я могу смотреть? – спросил Дедушка.
– Пожалуйста, не в этот раз.
– Ну хорошо…
– Не обижайся, милый. Я люблю тебя.
Джульетта отключила связь. Как раз вовремя, потому что дверь отворилась и вошла игрушка.
Дедушка сказал правду. Игрушка была мужского пола, лет тридцати, привлекательная. От нее так и разило чопорностью и рафинированными манерами.
И конечно, при виде Джульетты в прозрачной накидке и необъятного ложа, окруженного зеркалами, она начала краснеть.
Эта реакция полностью покорила Джульетту. Застенчивый викторианец – не подозревающий, что он в бойне!
– Кто… кто вы? Где я?
Привычные вопросы, заданные привычным тоном… Джульетта порывисто обняла игрушку и подтолкнула ее к постели.
– Скажи мне, я не понимаю… Я жив? Или это рай?
Накидка Джульетты полетела в сторону.
– Ты жив, дорогой… Восхитительно жив! – Джульетта рассмеялась, начав доказывать утверждение. – Но ближе к раю, чем думаешь.
И чтобы доказать это утверждение, ее свободная рука скользнула под подушку.
Однако ножа там не было. Каким-то непостижимым образом он оказался в руке игрушки. И сама игрушка утратила всякую привлекательность. Ее лицо исказила страшная гримаса. Лезвие сверкнуло и опустилось, поднялось и опустилось, и снова, и снова…
Стены комнаты, разумеется, были звуконепроницаемыми. То, что осталось от тела Джульетты, обнаружили через несколько дней.
А в далеком Лондоне, в ранние утренние часы после очередного чудовищного убийства, искали и не могли найти Джека Потрошителя…
Прошло немало лет с тех пор, как однажды мрачным зимним днем я сел за печатную машинку и написал для журнала «Ваш друг Джек Потрошитель». Журнал, где он выходил, уж давным-давно испустил и дух, и интерес к духам. Но рассказ отчего-то уцелел. С тех пор он преследует меня в переизданиях, сборниках, антологиях, переводах, радиопередачах и телевидении.
И когда редактор этой антологии предложил написать на тему «Что бы Джек Потрошитель делал в будущем?» – я мог дать лишь один ответ.
Вы его только что прочитали.
Это Роберт Блох, пишу о Харлане Эллисоне. И поверьте – это непросто.
Его литературный вклад в эту антологию – продолжение моего, поэтому написать предисловие он попросил меня, чисто в духе этой поэтической несправедливости.
Биографическую зарисовку я писать не собираюсь; в этом он явно обойдется и без меня. Эллисон рассказывал историю своей жизни так часто, что уже, наверное, выучил наизусть.
А значит, придется рассматривать Эллисона как феномен: самый феноменальный из феноменов, что требовал моего – и всеобщего – внимания в фантастическом жанре за последние пятнадцать лет.
Когда я встретился с ним впервые (в мае до той встречи я его только
В восемнадцать он обещал стать выдающимся фанатом. В тридцать три он обещает стать выдающимся писателем. И не только обещает, но и стал.
Как фанат он был активным, амбициозным и агрессивным. Как профессиональный писатель он, очевидно, сохранил все эти качества во всех своих произведениях и прибавил к ним еще одну удачную аллитерацию: артистизм.
Почитайте его рассказы, романы, статьи и критику. Можно не всегда соглашаться с тем, что он говорит или как, но в артистизме ему не откажешь – в коктейле эмоций и волнения, переданном с глубоким убеждением и преданностью. Какой бы ни была внешняя грамматическая форма, читатель все-таки видит, что на самом деле Эллисон всегда пишет от первого лица.
Я сказал про эмоции. Эллисон часто оперирует крайностями, от сострадательной эмпатии до праведного гнева. Он пишет как чувствует – ну а вы чувствуете, что он пишет.
