Походя он коснулся металлически-серой стены: отпечаток пыльных пальцев. Мерзкая тень двигалась по антисептически чистым улицам, и они становились – после него – черными подворотнями из других времен.
Он понимал, что случилось, хоть и смутно. Без конкретики, без подробностей, но он силен, он выдержит происходящее, и тонкие, как скорлупка, стенки его разума не проломятся. В этом сияющем лабиринте ему негде было спрятаться, негде подумать, но ему требовалась передышка. Не видя никого вокруг, он замедлился. Почему-то – необъяснимо – он чувствовал себя… в безопасности? Да, в безопасности. Впервые за очень долгое время.
Всего несколько минут назад он стоял в узком переулке перед домом 13 на Миллерс-корт. Было 6:15 утра. Лондон молчал, когда он задержался в дверях доходного дома Маккарти, в смрадном, провонявшем мочой коридоре, где принимали клиентов шлюхи Спиталфилдса. Несколько минут назад, заткнув пробкой стеклянную банку с заспиртованным эмбрионом внутри саквояжа, он задержался, чтобы вдохнуть густой туман и затем вернуться кружным путем обратно в Тойнби-Холл. Всего несколько минут назад. Потом он уже вдруг был в другом месте, уже не в 6:15 зябким ноябрьским утром 1888 года.
Он поднял взгляд на свет, заливающий его здесь, в этом незнакомом месте. В Спиталфилдсе стояла прокопченная тишина, но вдруг, безо всякого ощущения того, что он двигался или
Прелестная девушка. Блондинка, такая чистая, пока не распахнула халат и не превратилась в ту же шлюху, с кем ему пришлось работать в Уайтчепеле…
Сибаритка, любительница удовольствий, Джульетта – так она назвалась перед тем, как он взялся за нее с большим ножом. Тот нож он нашел под подушкой, в постели, куда она его привела, – позор, каким безропотным он был, каким растерявшимся, вцепившимся в свою черную сумку с детским трепетом, – он, тот, кто скользил по Лондону жидкой тенью, ходил, куда хотел, без помех достиг своей цели восемь раз, теперь был доведен до греха очередной шлюхой, что воспользовалась им, пока он пытался понять, что с ним приключилось и где он оказался, какой же позор, – и тем ножом он и воспользовался.
Всего несколько минут назад, хотя работал он с ней очень эффективно.
Нож оказался необычным. Клинок словно был двумя тончайшими металлическими лезвиями с чем-то пульсирующим и светящимся между ними. Некой искрой, как от генератора Ван де Граафа. Но это же попросту смехотворно. Никаких проводов, никаких проводящих шин – ничего даже для самого грубого электрического разряда. Он отправил тот нож к себе в саквояж, где тот теперь и соседствовал со скальпелями, катушкой кетгута, флакончиками в кожаных футлярах – и эмбрионом в склянке. Эмбрионом Мэри Джейн Келли.
Он работал эффективно, но быстро, выложил ее почти так же, как Кейт Эддоус: горло перерезано от уха до уха, грудь вскрыта от горла до вагины, кишки вытащены и накинуты на правое плечо, часть их отделена и помещена между левой рукой и телом. Печень проколота кончиком ножа, с вертикальным надрезом в левой доле. (Он с удивлением обнаружил, что в печени нет ни следа цирроза, повсеместного у проституток из Спиталфилдса, которые беспробудно пили, облегчая бремя своей жуткой жизни. Вообще-то эта девушка не была похожа на них ни в чем, хоть и куда смелее в своих сексуальных эскападах. А уж нож под ее подушкой…) Он перерезал полую вену, ведущую к сердцу. А потом перешел к ее лицу.
Он подумывал извлечь и левую почку, как сделал с Кейт Эддоус. Улыбнулся про себя, представляя выражение лица мистера Джорджа Ласка, председателя Уайтчепелского комитета бдительности, когда тому пришла по почте картонная коробка. Коробка с почкой мисс Эддоус и письмо с насмешливыми ошибками:
Из ада, мистер Ласк, сэр, шлю вам паловину почки, что я вырезал у одной женщины, сахранил для вас, а вторую палавину я зажарил и съел; было очень вкусно. Можит, пришлю еще и окрававленный нож, которым резал, дайте срок. Поймайте, если сможете, мистер Ласк.
