– Нет, мальчик мой, нет-нет-нет. Ты вовсе не в аду. Ты в будущем. Для тебя это будущее, для меня – сегодняшний мир. Ты прибыл из 1888-го и сейчас в… – Он остановился, миг шевеля губами бесшумно, будто подсчитывая яблоки в долларах, затем продолжил: – 3077-м. Славный мир, очень счастливый, и мы рады, что теперь ты с нами. Ну, так идем же, пора привести тебя в порядок.
В аблюториуме дед покойной Джульетты сменил себе голову.
– Эту я просто терпеть не могу, – пояснил он человеку из 1888-го, хватая щеки в пригоршни и растягивая дряблую кожу, как резину. – Но Джульетта требовала. А я и не прочь ее порадовать – на что только не пойдешь, чтобы ее завалить. Но тут и игрушки из прошлого, и смена головы каждый раз, когда хотелось ее трахнуть, – становилось тяжко, очень тяжко.
Он вошел в одну из множества кабинок одинаковой формы, единых со стеной. Опустилась дверь-гармошка и раздался тихий звук «чк», почти хитинный по ощущению. Дверь поднялась – и дед покойной Джульетты вышел уже на шесть лет моложе человека из 1888-го, голышом и с новой головой.
– Тело-то ничего, менял его в прошлом году, – сказал он, разглядывая свои гениталии и родинку на правом плече. Человек из 1888-го отвернулся. Это ад, и Господь его ненавидит.
– Ну, не стой столбом, Джек. – Дед Джульетты улыбнулся. – Заходи в будку, умойся.
– Это не мое имя, – очень тихо сказал человек из 1888-го, словно его хлестнули.
– Сойдет и это, сойдет и это… теперь иди, мойся.
Джек подошел к будке. Она была светло-зеленого цвета, но, когда он перед ней остановился, тут же стала мальвовой.
– А она…
– Тебя она только
– Я не хочу меняться.
Дед Джульетты не рассмеялся.
– Это ошибка, – сказал он загадочно. Безоговорочно ткнул пальцем в сторону будки, и человек из 1888-го вошел. Будка тут же провернулась в нише, ушла в пол и громко издала звук «з-и-и-и-з-з-з». Когда она поднялась, повернулась и раскрылась, Джек вывалился с ужасно растерянным видом: длинные бачки уже аккуратно подстрижены, щетины как не бывало, волосы – на три оттенка светлее, пробор – на левой стороне, а не посередине. Из одежды все те же длинное темное пальто с каракулевой подбивкой, темный костюм с белым воротником и черным галстуком (с заколкой в виде подковы), но выглядело теперь все новее и, разумеется, незапачканным; возможно, синтетика по образцу его одежды.
– Другое дело! – сказал дед Джульетты. – Разве так не лучше? Хорошее очищение всегда приводит мысли в порядок. – И вошел в другую будку, откуда спустя миг показался уже в мягком бумажном джемпере, сплошном от шеи до пят. Дед Джульетты направился к двери.
– Куда мы? – спросил омоложенного деда человек из 1888-го.
– Хочу тебя кое с кем познакомить, – ответил он, и Джек заметил, что теперь тот шевелит губами. Но решил не комментировать. Наверняка всему было свое объяснение.
– Я отведу тебя пешком, если обещаешь не восторгаться слишком громко. Город хороший, но я здесь живу, а туризм, если честно, – это скучно.
Джек не ответил. Дед принял молчание за согласие.
И они пошли пешком. Джека ошеломлял один уже
– Давно уж нет.
Значит, все получилось. Реформы, ради которых он отдал свою бессмертную душу, – они свершились. Он зашагал веселее, помахивая саквояжем. Но через пару минут снова замедлился: на улицах не было видно ни души.
Только сияюще чистые здания и дороги, которые убегали без цели и внезапно упирались в тупики, будто строители решили, что люди умеют внезапно пропадать и появляться в другом месте – а зачем тогда тратить силы и достраивать дорогу от начала до конца?
Земля была металлической, небо казалось металлическим, со всех сторон нависали здания – безликий этюд с плоскостями, исполненный в бесчувственном металле. Человеку из 1888-го стало ужасно одиноко, словно все, что он делал в жизни, неизбежно отчуждало от тех самых людей, кому он желал помочь.
Когда он только попал в Тойнби-Холл и преподобный Барнетт раскрыл ему глаза на трущобные ужасы Спиталфилдса, он поклялся помочь, чем сможет. После нескольких месяцев среди выгребных ям Уайтчепела ответ, что делать, казался простым, как вера в Господа. Шлюхи – зачем они? От них толку не больше, чем от микробов, заражавших тех же самых проституток. И тогда он стал Джеком, чтобы нести волю Божью, чтобы спасать несчастные отбросы, населявшие лондонский Ист-Энд. А то, что комиссар столичной полиции лорд Уоррен, королева и все остальные считали его безумным доктором, или бешеным мясником, или зверем в человеческом обличье, его ничуть не беспокоило. Он знал, что сам навечно остается анонимом, но доброе дело, что он начал, обязательно придет к своему чудесному завершению.
