Опасные видения полностью

– Нет, вашу мать! – крикнул Эрнон. – Мы договорились планомерно-о-о!

Но было поздно. Вокруг бодяка воздух вдруг густо взбаламутился, как ил на речном дне, и почернел, устрашенное лицо мужчины-бодяка расплылось в виде спирали, и эта вырвалась вовне, охватив Джека, Эрнона, всех цветочных людей и Город, и вдруг вокруг уже ночь в Спиталфилдсе и человек из 1888-го оказался в 1888-м, со своим саквояжем в руке, и по улице к нему шла женщина, объятая лондонским туманом.

(А в мозгу Джека было восемь новых опухолей.)

Женщине было около сорока, вид ее – усталый и не самый опрятный. Темное платье из грубой ткани, до башмаков. Поверх юбки повязан белый фартук, заляпанный и мятый. Широкие рукава кончались на запястьях, платье застегнуто до самого горла. На шее – платок, женская шляпка широкополая и с высокой тульей. За ленточку заткнут чахлый цветок неопознаваемого вида. На запястье висела объемная сумочка, расшитая бусами.

Она замедлилась, увидев его в глубоких тенях. Даже не увидев – почувствовав.

Он вышел из тени и слегка поклонился:

– Славного вам вечерка, мисс. Не желаете ли пропустить по пинте?

Ее лицо – проникнутое горечью, известной лишь женщинам, что без конца принимают в себя мужскую набухшую плоть, – изменилось.

– Ох ты, сэр, я уж думала – это он. Старина Кожаный Фартук собственной персоной. Хоспади помилуй, напугали же вы меня. – Она попыталась изобразить улыбку. Вышла гримаса. Ее щеки пестрели от пятен болезни и джина. Голос дребезжал – еле бренчащий инструмент.

– Всего лишь стряпчий, вдруг оказавшийся без компании, – уверил ее Джек. – И я только рад угостить прелестную даму пинтой стаута за несколько часов ее общества.

Она подошла и просунула руку ему под локоть.

– Эмили Мэттьюс, сэр, и я только рада прогуляться с вами. Ночь зябкая аж жуть, а уж когда на воле разгуливает Скользкий Джек, негоже такой уважающей себя даме, как я, ходить по улицам одной.

Они двинулись по Троул-стрит, мимо ночлежек, где эта ночная бабочка заночует, если подзаработает пару медяков на этом опрятном незнакомце с темными глазами.

Он свернул на Коммершл-стрит и, поравнявшись с вонючей подворотней, почти у Флауэр-энд-Дин-стрит, резко толкнул ее вбок. Она влетела в подворотню и, думая, что ему уже неймется запустить руку ей под петтикот, прислонилась к стене и раздвинула ноги, приподнимая юбку. Но Джек ухватил за платок и, крепко сжав, скрутил, перекрыв ей дыхание. Ее щеки раздулись, и в прихотливом свете газового фонаря на улице он наблюдал, как ее глаза вмиг из карих побурели до оттенка мертвой листвы. На ее лице, разумеется, был ужас, но к ужасу примешивалась глубокая печаль – из-за того, что она так и не выпьет свою пинту, из-за того, что не заработает на ночевку, из-за того, что по обычному невезению в духе Эмили Мэттьюс натолкнулась в ночи на того единственного, кто злоупотребит ее расположением. Бесконечная печаль из-за неизбежности своей участи.

Я выхожу к тебе из ночи. Ночи, что прислала меня через все минуты наших жизней к этому самому мгновению. Отныне и впредь люди будут дивиться этому мгновению. Будут молча жаждать вернуться, попасть в мое мгновение с собой, чтобы увидеть мое лицо и узнать мое имя, а может, даже не остановить меня, ведь тогда я уже буду не тем, кто я есть, а лишь тем, кто попытался и не смог. Ах. Для тебя и меня это станет историей, что вечно манит других; но им никогда не понять, Эмили, почему мы оба страдали; никогда по-настоящему не понять, почему мы оба умерли такой страшной смертью.

Ее глаза затуманились, дыхание иссякло до хрипящей, умоляющей дрожи, и его свободная рука поднялась к карману пальто. Еще когда они шли, он знал, что ему это понадобится, и заранее достал из саквояжа. Теперь его рука извлекла скальпель.

– Эмили… – тихим голосом.

И затем он полоснул ее.