Опасные видения полностью

Аккуратно направить конец скальпеля в мягкую плоть под левым ухом. Sternocleidomastoideus[77]. Вогнать до легкого хруста поддающегося хряща. Затем, ухватив инструмент покрепче, склонить вниз и провести поперек горла, вдоль линии твердого подбородка. Glandula submandibularis[78]. На руки хлынула кровь, она сначала густо, а потом толчками брызгала мимо него, доставая до другой стены подворотни. Брызгала на его рукава, промочив белые манжеты. Эмили издала булькающий хрип и повисла на нем, пока его пальцы еще туго стягивали платок; там, где платок пережал плоть, остались черные отметины. Он продолжал разрез мимо подбородка, довел до мочки уха. Опустил ее на грязную мостовую. Она лежала скрючившись, и он уложил ее. Затем срезал одежду, обнажая живот слабому мерцающему свету газового фонаря на улице. Живот был распухший. Он начал первый разрез у основания ее горла. Glandula thyreoidea[79]. Рука твердо чертила тонкую черную линию крови ниже и ниже, между грудями. Sternum[80]. Сделать глубокий крест на ее пупке. Засочилось что-то желтоватого оттенка. Plica umbilicalis mediana[81]. Вниз, по округлому пригорку живота, глубже, отодвинувшись скальпель для точного разреза. Mesenterium dorsale commune[82]. Вниз, до слипшихся от пота волос на округлости гениталий. Здесь сильнее. Vesica urinaria[83]. И наконец, до самого конца – vagina[84].

Грязная дырка.

Смрадная сохни красная похоть дырка мокрая щелка шлюх.

А в его голове – суккубы. А в его голове – бдительные глаза. А в его голове – пытливые умы. А в его голове – трепет

гардении

кувшинки

розы

гиацинта

пары флоксов

дикого чистоцвета

и темного цветка с лепестками оттенка обсидиана, с пестиком

оттенка оникса, с тычинками оттенка антрацита и разумом

Эрнона, деда покойной Джульетты.

Они наблюдали весь ужас урока анатомии. Наблюдали, как он срезает веки. Наблюдали, как он извлекает сердце. Наблюдали, как он перерезает фаллопиевы трубы. Наблюдали, как он выжимает «джиновую» почку, пока та не лопнула. Наблюдали, как он кромсает на части груди, пока от них не остались только бесформенные кучки окровавленного мяса, и складывает их вновь на все еще таращащихся, распахнутых глазах без век. Они наблюдали.

Наблюдали и упивались, сидя в темном неспокойном озере его разума. Жадно пили из влажной трепещущей сердцевины его «Я». И восхищались:

О боже как Аппетитно вы только посмотрите Как будто недоеденная корка Пиццы или хоть гляньте Туда Прямо как лумакони о боже как ЯЯЯЯЯ хотел бы попробовать на Вкус!

Взгляните, как гладка сталь.

Он ненавидит их всех, всех до единой, что-то в связи с девушкой, венерическое заболевание, страх перед Господом, Христом, преподобным Барнеттом, он… он хочет трахнуть жену преподобного!

Общественные реформы можно начать только скоординированными усилиями убежденной горстки. Общественные реформы – это достойная цель, оправдывающая любые расходы вплоть до уничтожения свыше пятидесяти процентов людей. Оставшимся реформы послужат во благо. Лучше реформаторы – самые дерзкие. И он в это верит! Как замечательно!

Вы свора вампиров, вы грязь, вы отбросы, вы…

Он нас чует!

Чтоб его! Чтоб тебя, Эрнон, ты зашел слишком глубоко, он понял, что мы здесь, это отвратительно, какой теперь смысл? Я ухожу!

Вернись, ты закончишь формз или…

…они нырнули обратно в спираль, уходящую сама в себя, и тьма ночи 1888-го удалилась. Спираль все затягивала и затягивала, закончившись в самой бесконечной малой точке – на обугленном и почерневшем лице мужчины, который был бодяком. Теперь – мертвым. Глаза выгорели; вместо разума – выжженный остов. Его использовали как фокус.