— Покойный государь, ваш батюшка, — уклонился Панин от прямого ответа, — принялся было заводить в России порядок, но стремительное его желание насадить новшества помешало ему спокойным образом действовать. Прибавить следует, что неосторожность, может быть, существовала в его характере и оттого делал он многие вещи, производившие дурное впечатление. Против него начались интриги, они его погубили. А всем начатым заведениям его завистники постарались придать порочный вид.
Панин лукавил. Он слишком хорошо знал, что никакого порядка покойный Петр Федорович заводить не стремился и что императрица Елизавета Петровна считала его непригодным к правлению. Однако, всегда неохотно принимавшая решения, она в последние годы и месяцы жизни предпочитала вообще не высказывать никаких мнений. Фаворит ее Иван Иванович Шувалов как будто бы находил, что лучше всего не пускать Петра Федоровича на трон и выслать его из России, а царем сделать Павла Петровича, мальчика тогда по седьмому году. Неясно было только Шувалову, как поступить с матерью малолетнего царя, Екатериной Алексеевной, — отправить ее за рубеж вместе с мужем или оставить в Петербурге на предмет регентства?
Панин, которому Шувалов рассказал о своих соображениях, одобрил их и заверил, что императрица Елизавета, если ей предложить, непременно согласится прогнать Петра Федоровича, а его жену и сына оставит.
Шувалов не сумел поговорить на эту тему с умиравшей Елизаветой Петровной, и Панин вознамерился самостоятельно провести свою идею — Петра Федоровича устранить (как — еще предстояло подумать), престол передать Павлу, при нем создать дворянский совет, верховный правительственный орган, а Екатерину назначить регентшей.
Не знал Панин при этом, что рядом с ним и другие люди готовили переворот — братья Орловы, поднимавшие против Петра Федоровича гвардию. На престоле они желали видеть Екатерину, а сила у них была покрепче панинской.
Нельзя также забывать, что в то время уже обитал в Петербурге граф Алексей Бобринский, сын Екатерины и Григория Орлова, родившийся одиннадцатого апреля 1762 года, и что отцу приходилось думать о его судьбе наравне с собственной.
Панин и не забывал ни об Орловых, ни о графе Бобринском, однако по мере того, как планы его наталкивались на новые трудности, он с новым упорством брался за их продвижение.
— Мой отец не был деспотическим монархом, — сказал Павел, — но ему не дали царствовать. Кто? Почему? Об этом я еще буду знать. А все-таки, Никита Иванович, отчего в других европейских монархиях государи царствуют и вступают на престол спокойно, по порядку, один за другим, а у нас в России так не происходит?
— Оттого, ваше высочество, что повсюду наследственность престола в мужском поколении служит охраною народам и надеждою государям. В этом заключается главное различие между монархиями европейскими, — например, шведскою, — и монархиями, если не сказать — деспотиями, варварскими. В России порядка наследия не установлено. Государь избирает себе преемника по своей воле, и это содержит причину заговоров и козней.
— Верно, — сказал Павел. — Но что же нам делать? К такому обыкновению в России привыкли, и трудно будет здесь что-либо изменить. Я помню, кто-то у нас за столом говорил, что русские больше любят видеть на престоле юбку, нежели военный мундир.
— Но когда выпадет случай, отчего же не попытаться изменить дурные обычаи, ваше высочество? — спросил Никита Иванович, внимательно глядя на мальчика.
Лицо Павла горело, глаза блестели. Разговор необычайно взволновал его: первый раз Никита Иванович беседовал с ним откровенно и дружески о предмете, который казался ему бесконечно значительным и важным. Дело-то шло — и Павел отчетливо понимал суть — о его собственной судьбе, как законного монарха России.
— В России, — говорил Панин, — должна быть форма государственного правления монархическая, как принято во всем разумном свете. И право наследования престола по правилам таково: первородный сын от первого брака владеющего монарха, за ним первый внук от его первого сына и другие внуки в порядке рождения, предпочитая всегда мужеский пол женскому. За кончиной первого сына и пресечения рода с ним — второй, третий сыны. А уж если нет мужчин, то первородная дочь. Таков должен быть фундаментальный закон, ваше высочество, и тогда порядок наследия у нас утвердится.
— Значит, если бы мы этот закон соблюдали, — сказал Павел, — то я…
— То ваше высочество, — подхватил Панин, — теперь были бы царствующим самодержавным государем в России.
— Теперь… Самодержавным… — пробормотал Павел.
Соблазненный видением, он забыл о Порошине.
День был еще не кончен. Порошин шел из Кремля, а его обгоняли и навстречу ему поднимались знакомые петербуржцы из свиты императрицы, прибывшие с нею в Москву. Слово с одним, два слова с другим, — о себе Порошин не говорил ничего, в ответ на вопросы отшучиваясь, — и он собрал полный букет столичных новостей, важных и пустяковых.
Порошину были нужны известия о двух-трех людях. Их он вбирал в память, чтобы на досуге обдумать, а потоки иных сообщений пропускал без внимания.
