В России помещики продавали друг другу крестьян семьями и в одиночку, разлучая сына с матерью и мужа с женой.
Доведенные до отчаяния крепостные нередко мстили жестоким хозяевам. Иногда крестьяне убивали своих мучителей. Дворянское сословие жило под страхом народного гнева и, боясь его взрыва, беспощадно расправлялось с малейшими проявлениями протеста. Бегство крестьян от помещиков в эти годы стало массовым — десятки тысяч крепостных пробирались на юг России, где господская власть еще не давала себя чувствовать так, как в центральных губерниях, переходили за рубеж, в Польшу.
В Москве ожидали решения государыни по делу вдовы ротмистра конной гвардии Глеба Салтыкова Дарьи. Оставшись без мужа на двадцать пятом году, она стала управлять имением и проявила чудовищную жестокость в обращении с дворовыми и крестьянами — она жгла их раскаленными щипцами, обливала кипятком, травила собаками, приказывала сечь до смерти, уверенная, что никто ничего сделать ей не может. Связи и деньги помогали Салтыковой прекращать розыски, иногда начинавшиеся по жалобам ее жертв. Молва обвиняла ее в убийстве семидесяти человек. Когда Юстицколлегия расследовала дело Салтыковой, она сочла доказанным убийство тридцати восьми человек и оставила злодейку в подозрении относительно убийства еще двадцати шести.
Императрица не хотела применять к дворянке Салтыковой пытку и требовала от нее чистосердечного признания, но убийца свою вину отрицала и ничьих увещеваний не слушала.
— Ничего ей не будет, — уверенно говорили в Москве, — хоть бы и не сотню, а тысячу замучила, потому что это люди ее крепостные. Что пожелает, то с ними и сделает…
Так оно, в сущности, и вышло. Позже Порошин услыхал, что императрица велела выставить Салтычиху на Красную площадь, повесив ей на шею доску с надписью: «Мучительница и душегубица», продержать в течение часа, а потом поселить в подземной келье в женском Ивановском монастыре. Правда, дворянского звания Салтыкову лишили.
Комиссия о сочинении нового Уложения была торжественно открыта тридцатого июля 1767 года. Депутатов, — а их съехалось четыреста шестьдесят человек, — в этот день собрали к семи часам в Чудов монастырь. Командовал ими князь Александр Вяземский, только что назначенный на должность генерал-прокурора, — построил в две шеренги, повернул и парами повел в Кремль.
Екатерина во главе громадной свиты шествовала на заседание из Головинского дворца. Она водрузила на голову малую корону и накинула на плечи императорскую мантию с горностаевыми хвостиками. В ее карету запрягли восьмерик лошадей. Процессию открывали придворные экипажи, одна за другой шестнадцать карет, за ними ехала императрица. Ее сопровождал взвод кавалергардов в золотых кирасах. Их вел граф Григорий Орлов. Далее следовал экипаж великого князя Павла Петровича и за ним — десятки карет генералов, сенаторов, придворных дам.
Императрица подъехала к Успенскому собору и сошла на площадь. Князь Вяземский, держа в руке жезл маршала Комиссии, провел перед нею колонну депутатов — двести тридцать пар, — составленную по старшинству: депутаты от правительственных учреждений, от дворянства, от городов, от однодворцев, от поселян всех видов. В сословиях депутаты занимали места согласно списка губерний: Московская, Киевская, Петербургская, Новгородская и так далее. Прибывшие из Слободской Украинской были на пятнадцатом месте, за ними следовали депутаты еще пяти губерний, кончая двадцатой — Новороссийской. Депутаты казацких войск шли с депутатами той губернии, в которой было их жительство. Личное старшинство в составе губернских делегаций наблюдалось по времени их прибытия в Москву и явки в Сенате. В таком порядке депутаты должны были рассаживаться и на заседаниях Комиссии в Грановитой палате.
Депутаты православной веры вошли в Успенский собор, иноверцев попросили подождать у храма окончания службы. Впереди было принятие присяги и шествие в аудиенц-зал, где ожидалось слушание приветственных речей в присутствии императрицы.
Остался с иноверцами ждать и Порошин. В собор пускали, кроме депутатов, только придворных, а он в их полку не числился и напоминать охраняющим двери о себе не пожелал. Толпа, окружившая поезд императрицы, понемногу редела, на площади стало свободнее, и, рассеянно глядя на церковные стены, Порошин думал о тоненьком мальчике, стоявшем на ступенях собора близ Екатерины. Лицо его выражало нетерпение. Рядом стоял Никита Иванович Панин. А мальчик был сам по себе, одинокий и гордый.
