И какой это острый мальчик! Однажды с отцом Платоном повели мы беседу о раскольниках, о смысле церковных обрядов, о таинстве причащения, когда говорится, что хлеб превращается в тело Иисуса Христа. Великий князь все это слушал, а потом спросил Никиту Ивановича: „Как же это бывает, ведь в пост не положено есть мясо? Священники и в пост причащаются, значит, мясо едят, скоромное то есть, чем правила нарушают“. Его превосходительство ответил в таком роде, что мяса- то на самом деле нет, подразумевается мясо духовное, — право, так и сказал, — и оно никакого, дескать, сродства с мясом, которое мы едим, не имеет. Великий князь и ко мне с тем же вопросом. Что делать? Я повторил слова Никиты Ивановича, не противоречить же ему. Признаться, вопрос был труднехонек, и я крайне стерегся, чтобы государь не приметил, что смутил нас, и не привык бы впредь шутить такими вещами, кои за освященные почитаются…»
… Зазвонили колокола. Служба в соборе окончилась, люди повалили на площадь. Императрица со свитой вышла, и Порошин еще раз увидел своего бывшего ученика. Он был бледен — устал. Никита Иванович на ходу разговаривал с графом Григорием Орловым.
«Все это было и прошло, — сказал себе Порошин. — Только мальчика жаль. А что, помнит ли он обо мне? Что сказали ему о моем отъезде? Не кается ли в том, что слушал наговоры и предал недоброхотам своего Порошина?»
Полтора года назад, наутро после ухода Порошина, во дворце произошло следующее.
Когда Павел проснулся, в комнате сидел Никита Иванович. — Доброе утро, ваше высочество, — сказал он.
— Вставайте, кушайте, нам поговорить надобно.
— Сейчас, Никита Иванович, — ответил торопливо мальчик. Приход гофмейстера был слишком ранним и насторожил его. — А где ж мой Порошин? Разве он свою службу передал вам?
— Нет, ваше высочество, каждому свое, — сказал Никита Иванович и вышел.
Камер-лакей одел Павла, подал воды умыться и принес ему чай с сухарями. Мальчик хлебнул из чашки, поставил ее и поспешил к Панину.
— Ваше высочество изволили искать Порошина? — сказал Никита Иванович. — Я должен просить вас не упоминать более этого имени. Полковник Порошин состоять при вас дальше не будет. Он отправлен к армии.
Павел растерянно глядел на гофмейстера.
— Отчего же так? — наконец спросил он.
— Полковник Порошин не оправдал доверия ее величества, — официальным тоном ответил Панин. — Он вел подневные записки, куда вносил сведения, составляющие государственную тайну. И ваше высочество теми записками были недовольны, как о том сказывали мне.
Мальчик заплакал.
— Выходит, я виноват, что Семена Андреевича отослали? Я… Обещал никому о записках не рассказывать — и слова своего не сдержал, царского слова! А почему? На Порошина все наговаривали мне — завидовали, что я его люблю. И он того стоит, он лучше всех… — Павел остановился на секунду и добавил: — После вас, Никита Иванович.
Панин про себя усмехнулся.
— Не огорчайтесь, ваше высочество. Тут нету вашей вины. Такова державная воля государыни, — стало быть, не ропща, будем ее выполнять.
Павел, утирая слезы, потихонечку всхлипывал.
— К тому же, — продолжал Панин, — есть и важные политические обстоятельства. Ее величество намерены со временем вас призывать к себе для слушания дел, дабы вы к правительству привыкали. В присутствии Порошина государыня того учинить не смогла б. Вы бы ему рассказывали — или он вас допрашивал бы, — какие дела решали, все заносил потом в журнал и читать давал в народ. Разве это при благоразумном правлении дозволяется?
— Нет, — уверенно проговорил Павел. — При благоразумном не дозволяется.
— И я так думаю, — поддержал Панин. Он понял, что настала удобная минута для того, чтобы объяснить великому князю политическую перспективу. — Государыня желает допустить вас отчасти к правлению. И я долгом своим почитаю предупредить, что служба, ожидающая вас, будет-таки тяжеленька. Главная беда в том, что в России нет фундаментальных законов. Есть лишь законоположения, и они подвержены самовластию не только самих государей, но и злонамеренных людей, иногда к престолу приближающихся. Между тем без фундаментальных законов непрочно состояние государства и государя. По его желанию можно в один час разрушить установления всех предшественников, да и сам он может разрушить сегодня то, что созидал вчера. А гражданам фундаментальные законы обеспечат вольность и право собственности. Всякий волен будет делать все то, что позволено хотеть, произвола власти никак не опасаясь. И не законы Сенат будет приноровлять к нраву государя, а нрав его станет приспособляться к законам, и деспотом стать не сможет он, если б того и пожелал.
— А мой отец деспотом был? — вдруг спросил Павел.
