— Что я же? Ухожу от вас! Все кончено, Мирик! Шли бы вы прямым курсом на три буквы. И ты! И ваш «Путь Ильича»! И лично товарищ Лейба Бронштейн-Троцкий!
Мирослав аж застыл от изумления. Родион бил его с размаху в самое сердце. Мало того что он оказался не просто слабаком, а ренегатом, так еще сорвал вылазку, на которую возлагались такие надежды. И вожак остался и без соратника, которого считал самым надежным, и без оружия. В компании лишь с разочарованием и отчаяньем. Хотелось кричать, материться, но криком делу не поможешь.
— На, если хочешь, иди, добей. И бери свои «наганы». Стреляй куда хочешь. Но меня не трогай. — Родион протянул мешочек с песком, после чего устремился прочь. Мирослав взял его безропотно и поплелся следом, громадным усилием воли пытаясь собрать воедино мечущиеся мысли и чувства.
А мысли эти шли под совсем опасный уклон. Да, Родион оказался ренегатом. Его молчание всегда принимали за солидность и уверенность. А у него в башке вон что крутилось. А что еще крутится? Уходит он, видите ли. А вдруг завтра отправится с заявлением в ОГПУ? Мол, отказался от совершения преступления, простите дурака. А моих соратников к стеночке поставьте, их не жалко.
С каждым шагом эта мысль терзала Мирослава все сильнее, покусывала, как клоп в провинциальной гостинице. И вскоре все его существо чесалось идеей — а ведь продаст, сволочь. Непременно продаст.
Так гуськом, один за другим, они вышли на широкую дорогу. По ней громогласно протарахтела полуторка, груженная мешками и досками. С глушителем у нее был явный непорядок.
Таиться теперь смысла не было никакого. Налет не состоялся. Так что и искать их никто не будет. Можно хоть по шоссе идти, хоть у встречных милиционеров дорогу спрашивать, при этом предъявляя паспорт.
В полном молчании они вышли к мосту, достаточно высокому. По прикидкам, до железнодорожной станции оставалось километра три.
Неожиданно Родион остановился посреди моста. Вцепился, как в спасательный круг, в поручни. И завороженно стал вглядываться в реку, покрытую тонким еще льдом. При этом он нашептывал под нос невнятные ругательства и кого-то проклинал.
Мирослав встал за его спиной. В голове его продолжала бушевать буря, пытаясь вырваться наружу.
— Двигай своей дорогой, — не оборачиваясь, презрительно кинул Родион. — И не подходи ко мне больше! Зашибу!
— Твоя воля, — произнес тихо и как бы примирительно Мирослав.
И в этот момент та самая буря вырвалась из-под замка сомнений и неуверенности, заполонив все его существо. Она несла его вперед, к действию. К поступку. И она готова была смести все препятствия.
Мирослав шагнул к бывшему соратнику. С размаху, что есть силы, ударил ему мешочком с песком по голове.
Эффект вышел вовсе не таким, как ожидался. Родион не рухнул покошенным снопом на землю. Лишь покачнулся, но выстоял.
— Ах ты… — он начал оборачиваться.
С каким-то нечеловеческим визгом Мирослав бросился на него и толкнул всей массой своего тела.
Парапет моста был низкий. Через него и перелетел Родион. Высота была приличная. Тонкий лед тело пробило сразу.
Визг перешел в скулеж. Мирослав поскуливал, как собака, которой отдавили лапу. И застыл на мосту, смотря на проломленный, красный в свете заходящего солнца лед.
Так он и простоял минут пять. А потом встряхнулся. И стал замечать и поднявшийся ветерок, и кусающий пальцы рук даже через варежки морозец. Понятно, что Родион уже не выплывет. С ним покончено.
Ясность сознания вернулась к Мирославу. Ни раскаянья, ни стыда он не испытывал. Только внутри образовалась зияющая пустота. Которая вскоре заполнилась простой мыслью: «Ты же палач революции. Палач убивает врагов. А нет хуже врага, чем предавший общее дело друг»…
Из радиотарелки на стене бравурно звучало:
— Навстречу XVII съезду ВКП(б) работники ряда предприятий тяжелой промышленности взяли на себя повышенные обязательства… И новости культуры. Постановка в ГАБТ…
Конторщик раздраженно выдернул вилку из радиорозетки.
— Мы вам устроим съезд, — многообещающе произнес он. — Мы вам покажем культуру!
А ведь действительно, стоящая перед нами задача имела непосредственное отношение к грядущему съезду. И к культуре тоже, но уже опосредованно.
Сапер мастерски выводил на криво обрезанном ватманском листе схему объекта, где предполагалось устроить теракт.
— Красиво чертите, — искренне восхитился я.
— Все-таки курс архитектурного отделения Института гражданских инженеров в Санкт-Петербурге я закончил, — произнес мрачно Сапер. — Мечтал стать архитектором. Но в шестнадцатом на Германскую призвали. А потом — Гражданская. Так что стал взрывать здания, а не строить. И это оказалось куда интереснее.
— Не лукавь, Артем, — встрял Шофер жизнерадостно. — Тебе всегда ломать нравилось больше, чем строить. Чем и прославился в нашем родном училище.
— Все мы там чем-то там прославились. В том числе и непотребным, — огрызнулся Сапер, видимо, имея в виду определенный подтекст.
