— Так недаром я столько вожусь. Замаскировал так, что сам с трудом нахожу, — заверил Сапер, гордый за свою тонкую работу.
— И я вас за это сильно ценю, поверьте.
— Польщен, — продолжился обмен любезностями. — Да. Чуть не забыл, Александр Николаевич. Вас просил зайти комендант. Слезно просил, между прочим.
— И что у него слезу выбило? — поинтересовался я.
— Какая-то проверка у него завтра из Моссовета. Вашей росписи нет в книге регистрации. За это его взгреют. Зайдете? Он часам к девяти просил.
Я вытащил из кармашка часы. Как раз без четверти девять.
— Ну как можно подвести столь очаровательного человека, — вздохнул я. — Прям сейчас и отправляюсь. Сквозь метель и непогоду.
— Да, погода сегодня просто швах. Недобрая погода, — по обычно каменному лицу Сапера скользнула улыбка, мимолетная и какая-то недобрая. И тут же исчезла.
— Все погоды хороши, — философски объявил я. — Надо только ими проникнуться. Сегодня мы видим необузданную силу природы. А сила — это наше все. Мы призваны ломать и разрушать, дорогой мой взрывник. Так что буйство стихии — это напоминание о нашей роли.
— Отлично сказано! — восхитился Сапер.
Когда я выходил из «будуара», спиной ощущал его буравящий взгляд. Да, что-то у него переменчивое настроение сегодня.
Как и было обещано, комендант находился на месте. Его неизменный самовар стоял на столе. А сам хозяин прихлебывал из фаянсовой чашки свой отвар. И одновременно довольно ловко, даже ловчее Авдотьи, щелкал счетами, сверяясь с толстым гроссбухом и довольно причмокивая.
— А, товарищ Хаецкий, — поднял он на меня глаза. — Рад, рад, что откликнулись. Дело-то казенное.
— Что за дело? — спросил я.
— Да вы пальтишко-то снимите. И отряхнитесь за порогом, а то все здесь зальете. Посидим по-соседски.
Я послушно шагнул обратно за порог, где стряхнул налипший снег. Потом вернулся. Повесил влажное пальто на вешалку, поставил в углу галоши. И расположился за столом с самоваром.
Комендант кивнул на гроссбух:
— Перерегистрация. Компетентные органы начинают ее по всему городу, дабы во избежание. Паспортный режим нам еще в новинку, но теперь будем жить с ним. Скоро, говорят, паспорт каждый советский гражданин иметь будет. И правильно, нечего шататься сомнительным личностям где попало. Социализм — это упорядоченность прежде всего. Верно?
— И общественная собственность на средства производства, — добавил я.
— И это тоже, — великодушно согласился комендант. — Но без порядка никакие средства производства ничего не произведут.
Комендант встал, подошел к буфету. Достал новую кружку, которую я ему вчера притащил взамен разбитой мной, — она была еще больше и красивее. Выставил на стол розетку с вареньем и тарелку с сушками и карамелью. Сегодня он был на редкость щедр.
— Вы пейте и закусывайте, — наливая мне отвар, напутствовал он. — Варенье с деревни привезли. Хорошее. Малиновое. Прям во рту тает.
— Да нет, спасибо, — отодвинул я чашку. — Меня сегодня чаем запоили. Еще из старых, нэпманских запасов.
— О как. И где же так потчуют? — заинтересовался комендант.
— Да в конторе московского Снабсбыта. Отзывчивые люди.
— Этих я знаю. Мздоимцы и воры как на подбор. Небось о чем-то с ними накоротке договорились, да? — хитро прищурился комендант.
— Ну, каждый выживает, как может, — многозначительно развел руками я, намекая — мол, в корень смотрит, но обсуждать это я не намерен.
— Значит, не будете чайку, — комендант отодвинул чашку в сторону, притом с явным разочарованием.
— Нет, спасибо.
— Как вы сказали? Каждый выживает, как может.
— Точно.
— Только не каждый может выжить, — он звякнул ложкой по чашке. И неожиданно, растеряв улыбку, четко произнес: — Поздновато. Уж полночь стучится.
Патетично. Не к месту. И больше похоже на условный знак.
Он самый и оказался. Сзади возникло движение. Щелчок взводимого курка «нагана». И грубый голос:
— Дернешься, Иуда, пристрелю!
Я осторожно оглянулся. Из соседнего помещения, где комендант хранил разные бумаги и инвентарь, вышли два добрых молодца. Одного я сразу узнал — тот самый, с вихляющейся походкой пьяного матроса, сошедшего на берег с каперского брига. Второй был еще ниже ростом, с руками, густо покрытыми татуировками, по виду мелкий шустрик на воровской малине. Вот он, союз контрреволюции и уголовщины во всей красе. История эта далеко не новая. И оба вооружены «наганами» — все же много их наштамповали, у всей шушеры в наличии.
— Встал, гнида! Руки поднял! — последовал резкий приказ от «Матроса».
Мне не оставалось ничего другого, как подчиниться. Стрелять этот гад умел, и я это знал…
Я стоял, подняв руки, как пленный на германском фронте. А шустрый шнырь, заткнув «наган» за пояс, обшаривал меня. Извлекал из карманов и клал на стол бумажки, купюры, мелочь.
— Не, волыны нет, — проинформировал он. — Зажигалочку отдай. Мне пригодится.
Я попытался снять с пальца кольцо с короткой цепочкой, на которой любил пижонски крутить мою любимую зажигалку-талисман. Но то ли от волнения, то ли от влажной погоды палец немножко распух, и кольцо не поддавалось.
