— Ладно, не суетись, — многообещающе осклабился шустрик — мол, потом заберем, вместе с пальцем.
Он отошел, встал у окна, направив в мою сторону «наган», чтобы у меня не было и мыслей о сопротивлении. С трех метров не промахиваются.
Комендант расправил плечи и уже не смотрелся мелким чиновником-хозяйственником. Мельком просмотрев мои документы, он кивнул:
— Ничего примечательного.
— Что за комедиантство, Иосиф Антонович? — строго осведомился я. — Вы что, ограбить меня решили? Или в пиратских традициях держать в трюме и вымогать выкуп? Так за меня платить некому.
— Это вы продолжаете ломать комедию, когда все давно понятно… Зачем вы забрали взрывчатку с Алексеевских складов?
— Взрывчатку? — сыграл я недоумение. — Вы меня за кого-то не того принимаете. Я больше по тканям и продовольствию.
— Я вас принимаю именно за того, кто вы есть, эмиссар. Недаром через день вычитывал ваши зашифрованные послания.
— Резидент, — заключил я.
— Вы зрите в корень.
— Тогда зачем все это? — я кивнул на его подручных. — К чему нам при разговоре всякие животные? Мы не можем обсудить накопившиеся проблемы с глазу на глаз, как культурные люди?
— Я те дам животные, борода козлиная! — «Матрос» шагнул ко мне, но был остановлен повелительным и небрежным жестом хозяина.
— Вы как бы вышли из доверия, — спокойно произнес комендант. — И с вами ожидается серьезный разговор. Откровенный.
— Тротила, значит, не хватает? А вы понимаете, что влезли бесцеремонно в узкие текущие вопросы нашей ячейки и порушили всю конспирацию?
— Бывают обстоятельства.
— Взрывчатку я перевез в более укромное место. Подальше от чужих глаз. И от моих психически неуравновешенных сподвижников. Это все, что вы хотели узнать?
— Эх, если бы. Настораживающих фактов гораздо больше.
— Ну так спрашивайте, — продолжал я валять ваньку.
— Не здесь же. А в укромном месте. С глазу на глаз, как вы и предлагаете. Где никто не слышит, не видит. И не поможет.
— Это вы про пытки? — усмехнулся я.
— Вывезем. Все расскажет, легавая сука, — вновь подал голос «Матрос», в нем звучали плохо скрываемые нотки ненависти. Эка я задел его достоинство, которое и человеческим не назовешь.
— Сергей Иванович, не употребляйте язык плебса, это коробит, — укоризненно произнес комендант и снова вернулся ко мне: — А насчет пыток — теперь все зависит от вас.
Я кивнул на кружки и спросил:
— А чаек с кислинкой и хитринкой?
— Как же без этого, — улыбнулся комендант. — Успокою вас, ничего смертельного. Просто вы бы уже пребывали в объятиях сна. И вас бы уже везли в тихое место. А так только создали лишние проблемы.
— Вы же конченый негодяй, — вздохнул я.
— Ох, Александр Николаевич, кому, как не вам, знать, что такие вульгарные человеческие понятия для нас неприемлемы. Мы же не совсем люди.
— А кто? Животные, как ваши подручные?
«Матрос» выругался под нос, но встревать в беседу больше не решился.
— Мы такие мелкие демиурги, — произнес миролюбиво комендант, или, скорее, паук-птицеед. — Которые своим разумом меняют окружающую нас действительность.
— У вас болезненное самомнение.
— Может быть… Но чайку выпить все равно придется.
Шустрик, держа направленный в мою сторону «наган», напряженно и бдительно возвышался у окна. Его подельник подошел к столу. И от души отвесил мне подзатыльник. Я пригнулся, и ладонь лишь слегка черканула по моей гордой лысине.
— Пей, мурло! — прикрикнул «Матрос». — Хозяин приказал!
Да, о своей несдержанности ему еще придется пожалеть.
Я вздохнул. Пододвинул чашку. А потом сжал зажигалку, так и прикрепленную к пальцу колечком.
Грохнул выстрел.
Патрон в стреляющем устройстве был достаточно мощный. Шустрика отбросило на шаг. Он постоял. А потом спиной рухнул на оконную раму. Окно было какое-то трухлявое, так что вместе с рамой тело вывалилось наружу, на снег, пустив в натопленное помещение мокрый холод.
Но любоваться этим времени у меня не было. Пора заняться оставшимися противниками…
Саперу сперва не хотелось посвящать в сложившуюся ситуацию Авдотью. Но все зашло слишком далеко. Она имела право знать. Кроме того, своих он никогда не сдавал, даже если это и свихнувшаяся на поэзии и культе смерти истеричка.
Изложив содержание письма Конторщика, он выжидающе посмотрел на нее. Она поправила волосы и торжественно произнесла:
— Ушел. И свою подстилку Шофера с собой прихватил… Улетели голубки!
— Улетели, — согласился Сапер.
— Я всегда знала, что он мерзкая скотина. Иуда Искариотский в сравнении с ним невинный агнец.
Потом она стала самой собой. Эмоционально, долго, витиевато и очень грязно ругалась. Расписывала в подробностях, куда и что должны засунуть и штабс-капитан Каргин, и его полюбовник, и все эти паскудные дворяне-сиротинушки, вместе взятые. Досталось вскользь и Саперу. Он не возражал. Знал, что в такие минуты эту даму лучше не трогать. Все же всю жизнь работал со взрывчатыми веществами и понимал, что с ними надо обращаться крайне деликатно. Чтобы не рванули и осколками не посекло.
— Ладно. Что полагаешь делать? — спросила Авдотья, утихомирившись.
— А что сама думаешь? — осторожно переспросил Сапер.
