Ну вот и все. Гори, огонь, гори! И он с детской радостью вдавил штырь с ручкой в корпус взрывной машины.
И ничего не произошло… То есть вообще ничего!
Почему нет контакта? Где-то разорван провод? Тогда надо срочно обнаружить обрыв. Починить. И снова жать ручку.
Сапер, чертыхнувшись, вылез в коридор, освещая себе дорогу фонариком, который, как ни странно, работал после всех водных процедур.
Сделал он только три шага. И получил страшный удар по шее сзади.
Сознание на миг уплыло, прихватив с собой и способность к сопротивлению. Когда ощущение реальности вернулось, ему уже умело и уверенно закручивали за спину руки. Защелкивали на запястьях наручники.
И прозвучал глумливый голос, явно чекистский — только у них могут быть такие гнусные интонации, когда они побеждают:
— Не выходит каменный цветок, Сапер-мастер?
Вечно сдержанный Сапер в этот момент зарыдал, не в силах сказать ничего.
Под ним раскололся и осыпался фундамент смысла его существования. И теперь оставалось только умереть.
Его выволокли в большой зал. Там Сапер дернулся всем телом, пытаясь вырваться. Нет, сбежать он не надеялся, хотел лишь одного — чтобы его пристрелили на месте. Но держали его крепко.
— Даже умереть не даете, большевистское быдло, — прошептал едва слышно он…
Авдотью все же выловили. Тут и выяснилось, как она сумела уйти от облавы и затаиться. Оказалось, что ее прятал «Ромео». Она каким-то непостижимым образом через все наши заслоны доскакала козочкой до его барака, забилась к нему в комнату и напела соловушкой мелодраматическую историю про покушавшихся на ее невинность важных людей. Ну а также загипнотизировала его песней про несчастную юность, и как жалко, что жизнь прошла, ибо встреть она его раньше, то жили бы они, как голубки, в ладе и согласии. И она была бы совсем другая.
Конечно, «Ромео» растаял. Обогрел, утешил несчастную Золушку-беглянку. Сперва прятал ее у себя в комнатушке, уступив ей свою солидную железную панцирную кровать со стальными шишечками.
Но шила в мешке, а даму в бараке под кроватью не утаишь. Пошел слушок гулять, да и дошел куда надо. К тому времени, когда первоначальный шум улегся, он уже вывез зазнобу к своей тетке в село Медведково, что под самой Москвой.
В результате Авдотью мы взяли в избе, где она приобщалась к прелестям деревенской жизни. Там она смотрелась, как декабристка в изгнании — величественно и скорбно.
Задержали и «Ромео». Правда, его вскоре выпустили. Он нес такую ересь и выглядел таким влюбленным идиотом, что даже у циничного и видавшего виды уполномоченного центрального ОГПУ на него рука не поднялась. Видно было, что сотворил парень несусветную глупость не из-за своей сокрытой вражьей сути, а просто потерял разум от неразделенной любви. А к убогим на Руси всегда было снисходительное отношение.
Все, агентурная разработка «Сурки» входит в заключительную стадию. А мое внедрение завершено. Даже жив остался, что не всем удается.
Пришлось мне переезжать из барака на Верблюжьей Плешке в гостиницу ОГПУ в центре города, где мне дали койку в трехместной комнате. В кабинете же на Лубянке я строчил длинные, до болезненной дотошности подробные рапорта. Куратор мне их постоянно возвращал с рекомендациями, что еще там необходимо расписать коротенько, не больше чем на десять страниц. Чекистская бюрократия — это отдельный жанр литературного творчества. И меня сейчас обучали ему с особым тщанием.
Вот так и жил. Питался в столовой на Лубянке — не так чтобы особо сытно, в артели «Революционный ткач» получше кормили, но с голоду не пух. Писал рапорта. И готовился к долгожданному отъезду домой.
Не такая и длинная получилась у меня командировка. Бывало и подлиннее, и похуже. И поопаснее.
Однажды меня срочно вызвал к себе Петр Петрович. Опять рапорт переписывать? Господи, меня просто решили свести со света этими бумагами!
Но я ошибся. На сей раз дело выходило куда интереснее.
— Птицеед вас видеть хочет, — объявил куратор.
— Зачем? — не понял я. — Никак соскучился.
— Говорит, хочет посмотреть в глаза тому, кто переиграл его.
— Ох, какие нежности, — хмыкнул я. — Угождаете ему? Надеетесь на сотрудничество?
— Рассматривается и такой вариант, — не стал возражать Петр Петрович. — Пока он юлит. Ничего ценного не говорит.
— И смерти не боится?
— По виду — не очень. А так в голову ему не залезешь… Ничего, и не таких ломали. Тут время играет на нас. Так что поговорите с ним. Вряд ли он вам что-то важное расскажет, ну и ладно. Не давите. Просто побеседуйте.
— Запросто. Сядем рядком да поговорим ладком…
Привели вражеского резидента из внутренней тюрьмы прямо в отведенный мне для разговора по душам небольшой, но уютный кабинет. Правда, с крепкими решетками на окнах — чтобы не выбросился собеседник ненароком.
По традиции нашего давнего общения все было обставлено чаепитием. Только теперь угощал я. Притом отличным чаем, цейлонским, выданным мне чуть ли не по граммам куратором.
