Удрученным Птицеед не выглядел. Заискивающим тоже. Он был каким-то расслабленным, будто сбросил ношу, которую таскал много лет, и теперь просто отдыхает в камере-одиночке.
Помолчали немного. Он смотрел на меня с натянутой улыбкой.
— Не понимаю. Я же чужого агента всегда нутром чуял. Ни одного не пропустил. А с тобой на меня будто шоры надели. Никаких эмоций ты не вызвал. Я же тобой обманулся. Ты переиграл МЕНЯ, — наконец, произнес Птицеед трагически и торжественно, с ударением на последнем слове.
Притом это «МЕНЯ» было озвучено такой интонацией, какой говорили что-то типа «МЫ, властитель всея Руси». Его просто распирало от осознания собственного величия.
— Не вы первый такой вопрос задаете. Работа у меня такая — переигрывать, — скромно отозвался я.
— Все равно не понимаю. Ты же щенок, хоть и зубки прорезались. Ты еще не ощущаешь вкус настоящей игры. Ее сладость. Упоение сменой масок и передвижения людьми-фишками. Может, когда-нибудь распробуешь этот вкус и станешь волком. А пока… — он разочарованно махнул рукой. — И надо же, что все мои начинания перечеркнул именно ты.
На миг плеснулось такое безумие и ярость в его спокойных глазах, что я подумал — вот бросится этот псих сейчас на меня. Или осколком чашки горло попытается перерезать. Я уже всерьез приготовился достойно встретить его нападение.
Но ярость ушла, как вода в песок. И он опять был внешне спокоен.
В общем-то, с ним мне все ясно. Он не первый шпион из Европы на моем пути. В России работают только особо упертые, психованные и фанатичные представители этой профессии, учитывая, какие риски здесь перед ними встают. И у них у всех, как у одного, пунктик. Они считают, что им сам Бог повелел выстраивать под свои цели обстоятельства и людей, играть ими, как марионетками. И они получают от этого несказанное удовольствие. Манипулирование становится целью их жизни. Они, как правило, фанатики и эстеты разведывательной службы. И часто просто заигрываются. Идут вразнос. Как Птицеед. Ведь мог попытаться отойти в сторону, когда ситуация обострилась. Но решил, что он непобедимый. Теперь вот строит мне снисходительные рожи, доказывает, какой я непрофессионал, и только поэтому срубил его, профессионала, поскольку дилетантские ходы предусмотреть тяжело. Старая сказка для идиотов.
— Вам надо поскорее становиться истинным специалистом, — теперь он напутствовал меня — своего молодого коллегу. — Ваша большевистская система протянет недолго. И на ее обломках из ваших сослуживцев выживут именно специалисты тайных дел. Не сильно замороченные идеологически.
— Ну вы точно идеологически не заморочены, — уколол я его. — Весь сброд под себя собрали. И левых эсеров. И троцкистскую оппозицию. И радетелей за престол. И просто отпетых бандитов и ворье.
— Для разведки нет сброда, — снисходительно просветил меня Птицеед. — Для разведки есть только материал… Тем более все эти троцкисты, монархисты — они такие вроде и не похожие друг на друга тряпичные куклы, но все на одной руке. Точнее, на пальчиках — для руки они сильно мелковаты.
— А кто кукловод? — полюбопытствовал я.
— Кукловод. Ха…
— Мировой империализм?
— Скажем так, цивилизация. То, что составляет оплот организации и прогресса на погрязшей в хаосе нашей планете. Те, кто вознесся над дикарями и правит мировым порядком. И вы для нас просто заноза. Поверьте, эту занозу выдернут. Рано или поздно. Лучше рано. Потому как цена с каждым днем все растет.
— Как бы вас, цивилизаторов, самих не выдернули.
— Э, имя нам легион. А вы… Имеется у вас поговорка — и один в поле воин. Только ведь любому воину можно зайти за спину.
— Чем вы и заняты. Подлыми ударами в спину втихаря. И ханжеством напоказ.
— Это не подлость. Это целесообразность. Минимум усилий на максимум результата. Так и строится настоящая цивилизация…
Поговорили еще о том о сем. Откровенничать Птицеед не спешил. Даже намека на это не видно, как, впрочем, и предупреждал Петр Петрович. Ладно, пустой разговор пора заканчивать.
Напоследок Птицеед с какой-то грустью произнес:
— Вряд ли мы когда увидимся. Так что искренне желаю вам из щенка превратиться в волка… Ну а я… «Какой артист погибает», — говорил Нерон.
— Ну вы не Нерон. И погибать мы вам пока не позволим.
— Э, нет. Пьеса закрыта. Труппа распущена.
Настроение его мне не шибко понравилось. И я предупредил коллег, чтобы за ним внимательнее присмотрели, потому как возможны неожиданные эксцессы.
За ним и присмотрели. Перевели в другую камеру, под более плотное наблюдение. Чтобы он не расколотил себе голову о стенку или не вскрыл вены.
Не помогло. Птицеед ушел из жизни, как он считал, красиво. А по мне — так ужасно. В лучших традициях японских самураев откусил себе язык и истек кровью.
Все же необычный был человек. И полностью чокнутый. И не жалко мне его было нисколько.
