— Не напрягайся, — перебил его атаман. — Ровным счётом девять штук. Эти теперь у нас постоянные. Раньше часто сменялись, а последнюю неделю только эти приходят.
— Мы с ними договорились, что у нас здесь будет постоянная бригада медведей работать, одна и та ж. А то…, всё же работа у нас опасная. И чтобы я тебе не говорил об их стальных костях, но каждый раз читать им технику безопасности при проведении монтажных и погрузочно-разгрузочных работ и пугаться как бы новичкам с непривычки что-нибудь не переломало, честное слово, надоело.
— Ладно, — тяжело вздохнул Сидор, — пойду я. Хорошо у вас здесь, весело. Не то, что у меня в землянке. Да и ветерок здесь свежий, речной, — Сидор с чувством втянул в себя влажный, пахнущий тиной воздух. — Не то, что профессорская вонь от его опытов.
— Ну, валяй! — атаман звонко хлопнул ладонью по подставленной руке. — Как окончательно поправишься, заходи. Думаю, к тому времени и здесь, и на перекатах нам будет что тебе показать, кроме этих акробатических медвежьих этюдов, — невесело оскалился он.
Этим утром Сидор встал совершенно разбитый и с каким-то непонятно откуда взявшимся злым, глухим раздражением. Всё тело болело, как будто он всю ночь таскал мешки с песком, или, что более похоже на правду, пролежал без движения, в оцепенении несколько часовподряд, после чего у него закостенели все суставы и теперь без жуткой боли он не мог даже распрямить спину.
Этим утром всё было не так. И началось всё с того, что куда-то пропал один тапок. И всё утро Сидор ходил по холодному полу землянки, раздражённо шлёпая по нему босой ногой, периодически задирая её, и пытаясь отогреть, прижимал к тёплому колену.
— "Что за дерьмо!" — раздражённо думал Сидор, пытаясь разжечь плиту и обнаружив, что спички, последнее бытовое изобретение профессора, опять куда-то пропали.
— Твою мать! — уже в полный голос выругался он, обнаружив, что последнее место, куда бы он мог их положить, пусто. — Что ж это за утро такое! И дрянь всякая снится, и вещи, самые нужные, куда-то пропадают.
— "Надо было заказать у него пару коробков", — с тоской подумал он, глядя с безнадёжностью на холодную плиту и горку молотого кофе, заготовленного им ещё с прошлого вечера. — "Узнаю, кто взял, убью. Особо извращённым, мерзким способом, чтоб всякая гадость не снилась", — совершенно нелогично подумал он.
— Профессор! — неожиданно заорал он, как будто тот спал не в соседней комнате, а где-то на Канарских островах. — Вставайте, профессор, вы Родине нужны! — продолжал орать он, заслышав едва слышное копошение в комнате профессора.
— И чего эта Родина хочет? — сладко потягиваясь и с хрустом вывороченной челюсти широко зевнув, вяло поинтересовался профессор, входя в комнату. — Чего ей надо от бедного меня?
— Ей надо спичек, — сердито проворчал Сидор, с раздражением глядя на умиротворённую и сонно благостную физиономию профессора. — Спички куда-то пропали, а новых нет. Вы бы профессор, чем зевать, лучше бы расстарались, да заготовили с десяток коробков, а то они как-то быстро кончаются. А так будут себе лежать на полочке, всегда взять можно когда неожиданно кончатся. Да и вы можете спокойно снова и снова их делать, не выслушивая моё бурчание.
— Что-то, батенька, вы нынче не в духе, — с глубокомысленным видом пробормотал профессор, снова отчаянно и со вкусом позёвывая. — Что-то приснилось, особо радостное?
— А насчёт спичек не беспокойся, сделаем, — снова сладостно зевнул он. — Потом.
— А торопишься, так нечего здесь сидеть, сбегай в лабаз к купцу Пророр Иванычу Переверзеву. Туда Васятка наши спички сдаёт на продажу. Может там чего и осталось ещё из нераспроданного.
— Приснилось, — мрачно буркнул Сидор, сердито покосившись на него. — Приснилось такое, что пора в нашем городе публичный дом открывать, а то мне уже бабы начали сниться. Да ладно бы голые, а то в подвенечном платье, да в церкви, явно на венчанье.
— Жениться тебе Сидор пришла пора, — насмешливо заметил профессор, сладостно потягиваясь, — а то ты совсем сбрендишь со своим воздержанием. Скоро тебе уже не бабы голые будут сниться, а голые ящерицы. Пора! Пора тебя отправлять в путь дорогу дальнюю.
— За кобылами, — двусмысленно пошутил он, видя перекосившуюся от брезгливости физиономию Сидора.
Шпыняние Сидора по утрам прочно вошло в перечень немногих профессорских привычек, сложившихся за последний год. И он не видел причины почему бы следовало от неё отказаться. В конце концов и сам Сидор не имел ничего против, нередко самолично отпуская в его сторону не менее ядовитые замечания. И порой довольно весёлые, хоть и едкие.
— Сколько времени прошло, а всё не можешь забыть свою подружку, что бросила тебя после той истории с водоканалом. Говорил тебе что дурная девка, а ты всё не верил.
— Давно бы новую нашёл.
— Не можешь влюбиться, так купи, — вдруг весело расхохотался он. — В продажной любви тоже есть свой цимус.
