– Пап, тебя спрашивают! – И удрал к себе, что-то жуя. Похоже, он всё-таки увидел лишнее, а теперь не знал, как себя вести.
Ружецкий протянул руку, нашёл треники, куртку. У него вдруг застучали зубы от холода, хотя до этого мерзляком никогда не был. Ему приходилось исполнять аква-трюки и осенью, и даже зимой, когда это было нужно. Бывало, и в крещенской проруби купался, а потом только жарко было…
Проходя мимо трельяжа, он осмотрел себя и остался доволен. Нет, не потерял форму, хоть уже не так часто «качается» в спортзале. Дура Светка, мелет чепуху всякую. «Хоть бы бабу нашёл!» Найди, так она удавится. И до сих пор не верит, что этакий плейбой ни разу ей не изменил. Да, гулял, пока был холостым, и в армии, и на съёмках. А сейчас невероятным волевым усилием загонял в самые дальние уголки сознания перешедший по наследству темперамент.
Слишком уж непрезентабельно выглядел в такие минуты отец, и Михаил поклялся никогда такого не делать. Перед тем, как они расписались со Светланой Смычковой во Дворце на улице Петра Лаврова, он дал ей клятву раз и навсегда завязать. Никто, включая невесту, обещаниям красавца-жениха не поверил, да и сейчас никому ничего не докажешь. Но перед своей совестью он чист – действительно, других женщин у него не было. Может, Светка теперь не стала бы возражать – ведь за всех любовниц в постели отдуваться приходилось ей одной…
Когда муж вышел к телефону, Светлана приподнялась на локте, то ли плача, то ли смеясь. И внезапно вздрогнула, заметив, что на пальце нет обручального кольца. Похолодев от ужаса, она спрыгнула с постели, принялась обшаривать, ощупывать каждый миллиметр ковра и паркета, но так ничего и не нашла.
Как всегда, после таких «успокоений», она чувствовала себя униженной, раздавленной, ничтожной. И ведь сама виновата, пенять не на кого. Дала Мишке повод считать, что все претензии и эмоции проистекают из желания близости. Ни разу не смогла его оттолкнуть, вырваться, доказать, что она не сука какая-нибудь, а человек. И его красивая физиономия, гора мышц не дают права так обращаться с женой…
Так и не найдя кольцо, Света утомилась, села на ковре. Ей тяжело было ползать с наклоненной головой, особенно вечером – под черепом волнами разливалась боль. Сейчас бы заснуть до утра, а тут, мать твою, надо чистить картошку! Ладно, кольцо потом можно будет найти – днём, когда светло. Раз не на улице потерялось, а дома, значит, закатилось куда-нибудь в щель.
Светлана накинула халат, вцепилась пальцами в волосы и тихо застонала. Пожалуйста, Мишка запросто треплется по телефону, а ей будто мозги выносит. В комнате холодно, а всё тело в поту, и поджилки трясутся. А ведь завтра – опять на работу. И там нужно перед сотрудницами марку держать, а то зажалеют.
До сих пор ей удавалось водить товарок за нос. Сотрудницы из билетных касс на углу Невского и улицы Гоголя завидовали Свете и откровенно удивлялись, что такой роскошный парень прельстился страшненькой задрыжкой. Как батарея – ни груди, ни зада. Да и лицо самое обыкновенное. И сынок растёт – копия папа, такой же писаный будет. Повезло, бывает же… Впрочем, понятно – за Светланой её родители дали квартиру на проспекте Энгельса. Специально разменяли свою «сталинку». Михаил жил с матерью и отчимом в одной комнате коммуналки – вот и не упустил момент. А до этого, вроде, вообще из деревни приехал…
До сих пор Светлана жила в выдуманном ею самой мире, и, в конце концов, сама себе поверила. Когда болтала с сотрудницами, даже хвасталась перед ними. Искренне считала, что сын у неё – отличник, а муж с ней нежен и внимателен. Кассирши знали, что Михаил без возражений помогает жене по дому, и сразу выбрасывает из головы все милицейские дела, едва переступает порог. Эта вера помогала ей жить, как-то держаться на людях и не плакать.
На самом же деле она иллюзий не строила, дома давала себе волю. Когда оставалась одна, ревела в голос. Но никому не смогла бы объяснить, какого рожна ей ещё нужно. Муж не гуляет, не пьёт, деньги в дом приносит, пальцем её ни разу не тронул, а этой тощей выдре всё не так. И не поймут никогда коллеги, что Мишка – хам. Сильный, самоуверенный, первобытный самец – и никогда другим не станет…
Света вышла на кухню, и ей было стыдно взглянуть в глаза сыну. Богдан воодушевлённо рубал хлеб с колбасой, уткнувшись в какую-то книгу. Нетронутая картошка так и громоздилась на расстеленной газете. Света вытерла слёзы, взяла ножик и принялась за работу.
Михаил, переговорив с Горбовским, положил трубку. И тут же раздался новый звонок – какой-то особенный, резкий, длинный. И всё-таки это был не межгород – просто в ушах будто бы зазвонили далёкие, скорбные колокола.
– Слушаю! – Ружецкий даже не успел отойти от аппарата.
– Мишико, ты? – Тенгиз говорил торопливо и тихо, словно боялся, что его услышат.
– Ну, я. Что случилось, батоно?
– Мишико, я только сейчас всё понял. А днём, когда мы разговаривали, что-то не сходилось…
– Что ты понял? – Ружецкий ещё обдумывал разговор с Захаром.
– Почему Кулаков так себя вёл, – пояснил Тенгиз. – И отказался с нами ехать, и бумаги отдал…
