– Понятно! – Михаил привстал за столом – ему хотелось поскорее доставить материалы в Главк. – Одного не могу взять в толк – какая выгода Воронову от Стеличека и Иващуги? Или они его шантажируют? Вы в курсе?
Михаил закинул ногу на ногу и закурил, пощипывая рукав своего джемпера из тёмно-синего мохера.
– А его не надо шантажировать. Митя Воронову всегда поможет. И тугриков подкинет – на избирательную компанию, на газету, на прочие всякие нужды. А тому чего ещё надо? Москвич должен дружить со здешними «авторитетами». Разумеется, и «братва» в убытке не остаётся. Надо будет хай в прессе поднять, вас, к примеру, дерьмом обляпать – он всё устроит.
– У Воронова своих башлей нету? – недобро ощерился Тенгиз.
– Почему же? Есть. Но, знаете, этого добра много не бывает. Кроме того, что я перечислил, многие статьи расходов требует. Помещение под приёмную, например, получше снять. Да и нужным людям нужно подарки делать, в том числе и тем, которые сидят в Москве. Между прочим, далеко не все ходят на митинги задаром. Когда требуется массовость, надо тоже приплатить. Чтобы стать популярным, любимцем народа, стоит раскошелиться. Своих средств на всё и не хватит, особенно когда сам хочешь оторваться по полной…
– Спасибо вам, – ещё раз поблагодарил Ружецкий и сунул папку себе под ремень. – А вы с Вороновым когда познакомились?
– В прошлом году, когда он вёл кампанию. Я тогда общался с валютчиками – ведь «вышкой» это уже не пахло. – Святослав Иващуга мне и представил Воронова. Сказал, чтобы я валютчикам своим клич бросил – пусть скинутся ради хорошего человека. Объяснил, что и ему, и мне в городских верхах нужен покровитель. У него соперник был, коммунист; вполне реально мог победить. Так Ворон по указке Иващуги его припечатал принародно. Мол, за границу ездил, государственные деньги тратил, детей в МГИМО устроил. А теперь будто бы соперник этот хочет дочку в Оксфорд отправить, в университет. Того в самый ответственный момент инсульт трахнул, и вопрос снялся. Теперь уже почти год коммунист ходит с перекошенным лицом, опираясь на две палки. А Воронов сделал всё то, что приписал ему во время предвыборных дебатов. Да вы скоро с Вороном познакомитесь – когда он закаркает. Начнёт Баринова вызволять, если только того раньше не оприходуют. Вам нужно первыми нанести удар по Воронову. Вы должны дать ему понять, что все материалы уже на Литейном. Арестовать вы его, к сожалению, не сможете. А вот шороху наделать – вполне. Никакой мандат его не спасёт от друзей-бандитов – если они решат, что такой депутат им больше не нужен. Пусть им хоть раз икнётся…
Кулаков стоял у окна, жадно смотрел в ту сторону, где было кладбище. Электричка опять прошла по рельсам – теперь уже в город. Голос хозяина начал срываться, затухать; глаза будто бы подёрнулись плёнкой. Он жадно вглядывался в голубое, с розовыми отсветами, небо, на переливающиеся в воздухе крохотные льдинки.
– Какая зима красивая! И морозная… Я зимой родился – через неделю юбилей. Скажите Ворону, что насчёт готовящихся провокаций всё знаете и меры примете. Не знаю, не могу предположить, как он на это прореагирует. Да и не от него зависит ваша судьба. И даже не от Стеличека, в конечном счёте. Решать всё будут Иващуга и Жислин. Запомните ещё одну, последнюю фамилию. Одно могу сказать – за того, кто его прикончит, нужно будет весь век свечки ставить. Я бы рассказал про этого зверя, да времени уже нет. Пусть другие скажут – он личность известная. А в остальном – как судьба. У Бога насчёт нас, грешных, свои планы…
– Не волнуйтесь. – Ружецкий встал из-за стола, шагнул к Кулакову и обнял его. – Кем бы вы ни были, Борис Ананьевич, свои грехи вы искупили. Не знаю даже, как и чем вас отблагодарить. В камеру садиться вы не хотите, а насильно я вас задерживать не стану. Вы не знаете, где Иващуга находится сейчас? Может, взять его на основании ваших материалов? Неужели позволить ему на свободе гулять и готовиться к новым преступлениям? Зачем вы так покорно на заклание-то идёте?
– Не надо раньше времени их тормошить! – Кулаков отвернулся от окна. Сейчас шов на его губе выделялся особенно ярко, а лицо страдальчески сморщилось. Он слушал пение своих канареек с особым наслаждением и одновременно с тоской – будто в последний раз. – Обо мне не пекитесь – сам разберусь. А вот насчёт того, что я грехи искупил… Спасибо. До земли поклон вам за эти слова. Мне сейчас это более всего важно. Более всего! – Кулаков одной рукой взял за локоть Ружецкого, другой – Дханинджия, повёл их из комнаты к лестнице. – Одевайтесь, и я вам покажу, как через другую дверь выйти. Чтобы уж наверняка никаких проблем не было. Больше всего мне нужно, чтобы вы целыми до Литейного добрались, и папку мою сохранили…
