— Папа, я поднимусь к маме наверх, помогу ей, — странным голосом вдруг сказал Игорь, но, помолчав, объяснил: — Ты не видишь, мама скрывает от тебя, но она часто стала плакать. Она выглядит очень сильной женщиной, она такой и была все это время, пока мы не попали сюда. А потом, когда фашисты схватили Свету, когда мы стали здесь искать возможность спасти ее, мама стала сдавать. Она в отчаянии и, наверное, уже не верит, что может чем-то помочь дочери и жива ли Света вообще. Мне кажется, маме стыдно, что все остались здесь, рискуют ради того, чтобы она увидела свою дочь, а могли бы и не рисковать своими жизнями.
— Мама сильная, ты зря начал сомневаться в ней, — вздохнув, ответил Романчук. — Плачет? Женщины так устроены, что им становится легче, если они поплачут. Они в чем-то сильнее даже нас, мужчин. А насчет остальных ты даже не думай. Каждый остался добровольно. Просто мы все мужчины и понимаем, что дело не в том, чья Светлана дочь, а в том, что каждый мужчина, когда враг приходит в его дом, сражается и защищает всех слабых одинаково, всех женщин, стариков и детей. Не было бы нас, и тот же самый наш лейтенант, инженеры, они бы так же помогали другой семье, другим людям, как помогают нам с тобой. Они этим доказывают, что мы одно целое, что можем друг на друга полагаться и дальше. И мы будем сражаться, что бы ни произошло. За нашу Советскую Родину. Иди, сынок, иди к маме, побудь с ней рядом. Ей это очень нужно…
— Игорь, это ты? — Елизавета обернулась, и ее глаза сразу стали веселыми, взгляд потеплел.
Но юноша догадался, что мама просто старается не выдавать своей тревоги, не хочет, чтобы кто-то видел то, что ее беспокоит, страшит, а порой просто приводит в ужас. Даже близким людям она не хотела показывать свой страх. Елизавета считала, что своим спокойствием она помогает сохранять уверенность в своих силах, бодрое настроение и у других.
— Я хотел тебе помочь, — ответил Игорь, подойдя к матери.
— Да я уже почти все сделала, — грустно улыбнулась женщина. — Наш ужин довольно скудный, не требует много времени. Ты вон и то похудел, а что говорить о других мужчинах.
— Мама, я хотел тебе сказать, что и папа, и я, да и все остальные…
— Не надо, сынок, — Елизавета мокрой рукой закрыла рот сына. — Не надо об этом говорить. Разговоры ничего не изменят. Все изменится только тогда, когда мы спасем Свету. А пока мы все переживаем, волнуемся, боимся за нее. Я многого боюсь, но я мать и имею на это право. Боюсь, что, спасая нашу дочь, погибнет кто-то из мужчин, а может, и Зоя. Вот и Франтишек погиб, и Валя Никодимов. Боюсь, что в какой-то момент все повернутся и скажут, что все бесполезно, что они уходят. Тогда я просто умру. Потому что я тогда пойду одна прямо на колючую проволоку, и меня убьют фашисты. Я же не смогу жить.
— Никто не скажет, и никто не уйдет, — рассмеялся Игорь и пожалел об этом, потому что смех у него получился фальшивым. — Мама, люди сражаются с фашистами не из-за того, что жалеют лично тебя. Они так же сражались бы и за другого человека, за дочь другой женщины. Не думай об этом.
— Сорока подговаривает тайком инженеров и Зою уйти на восток.
— Мама, он не трус. Ты пойми, это просто такой человек, он просто думает иначе, это его мнение, а другие хотят остаться и ругают Сороку за его взгляды. Поверь, что, если понадобится, Олег Гаврилович будет сражаться так же мужественно, как и все мы, как все мужчины!
— Ты мой мужчина! — Елизавета потрепала сына по волосам. — Как ты повзрослел за это время, возмужал. Я горжусь тобой, сынок, и папа очень гордится.
…Инженеры вытирали руки и вопросительно смотрели на Баума. Старый провизор стоял возле мотоцикла и барабанил пальцами по крышке бензобака. Вопрос, где взять бензин для мотоцикла, стоял очень серьезно. Керосин можно было просто купить в городе. Поискать, но найти и купить, а вот с бензином проблема. Приехать на заправку прямо на мотоцикле рискованно, прийти с канистрой пешком тоже. Нет, появляться на заправке никому из партизан нельзя. Сразу возникнут вопросы. И сейчас инженеры с лейтенантом с надеждой смотрели на старого еврея. И тут Канунникова осенило.
— Слушайте, Якоб Аронович! — лейтенант рассмеялся, настолько простым ему показалось решение. — А ведь возле ресторана обязательно будут стоять легковые машины кого-то из немецких офицеров?
— Да, но… — провизор внимательно посмотрел на Канунникова. — Конечно, стоят машины, и довольно часто. Туда ведь ездят отдыхать люди с положением и в светском мире, и в военном. А люди с положением часто имеют личных шоферов, которые сидят в машинах.
— А шофер в машине поздним вечером или ночью — это проблема? — осведомился Бурсак и потер руки. — Разберемся втихаря с шофером. Проблема, я думаю, в другом. А как ты, лейтенант, в ночном лесу ориентироваться будешь? Ночь, темень непроглядная. Или по кругу будешь кататься, или выедешь где-нибудь на немцев. Может, все-таки попробовать по дороге?
