«По телеграфу из Петербурга в Вержболово заказан экстренный поезд; запасы цветов всех оранжерей петербургских были скуплены вперед на две недели, ювелиры спешили сделать дивный скипетр с бриллиантами и ряд браслетов, брошей, фермуаров; выбиралась особая депутация, которая должна была встречать «диву» на Варшавском вокзале, усадить ее в карету и, если не встретится каких-либо препятствий со стороны полиции, отпрячь лошадей и на своих раменах довезти до гостиницы Кулон (нынешняя «Европейская»), где уже были отделаны заново дорогие аппартаменты... Едет Шнейдер! Ah! allons, il у a encore des beaux jours pour la cascade».[148]
Петербургская аристократия желала оказаться достойной той изысканной европейской аудитории, которая, приезжая в начинающий становиться космополитическим Париж, считала обязательным признаком хорошего тона провести первый же вечер в Фоли-Драматик, Буфф-Паризьен, или в Варьете. Поэтому Петербург, так сказать, заранее апробировал общепризнанную «королеву оперетты», которая на подмостках петербургского «Буффа» дебютировала в своей коронной роли «Герцогини Герольштейнской».
«Зала театра "Буфф", — писал рецензент, — представляла необычайное зрелище: вся наша "кокотократия" явилась au grand complet. Обнаженные плечи, вырезные жилеты, колоссальные желтые шиньоны, английские проборы, завитые парики, гладко лоснящиеся лысины, локоны, усы, бороды, бакенбарды, белила, румяна, пудра и кольдкрем — все это сливалось как-то в одну оживленную картину... Лихорадочное ожидание выражалось на всех лицах, какой-то шопот и жужжание пробегали из одного конца зала в другой... Но вот приближается торжественная минута: на сцене адъютант объявил о прибытии великой герцогини... Все смолкло, и слышно только биение нетерпеливых сердец под ослепительной белизной рубашек Лекретр и безукоризненно сшитыми сюртуками и мундирами Брунста».[149] Перед нами коллективный портрет петербургского посетителя французской оперетты начала семидесятых годов. Это аристократия, военная и невоенная, это верхушка сановной столицы, наверняка не посещающая идущих в этот период русских опереточных спектаклей в Александринском театре, да и вообще не заглядывающая туда в данный период, но не пропускающая ни одной премьеры в Михайловском театре и в итальянской опере. Эта публика не могла не разделить восторгов высшего света и полусвета Европы по адресу той, которая была прославлена не только как Елена и Булотта в «Синей бороде», но и как европейского масштаба демимонденка. Пожалуй, второе качество вызвало особенно повышенный интерес к Шнейдер и доставило ей успех, с которым не могут сравниться в дальнейшем лавры Буффар, Эмэ, Тэо и даже Жюдик.
Обладателям крахмальных рубашек от Лекретра и мундиров от Брунста представлялось, что гривуазность исполнительницы роли «Прекрасной Елены» в Михайловском театре Девериа окажется детской игрушкой по сравнению со сценическим стилем Гортензии Шнейдер. Каково же было удивление зрителей «Буффа», когда Шнейдер предстала перед аудиторией как тонкая актриса, не переходящая грани, за которой кончается искусство, как актриса с огромным комедийным дарованием, с законченным мастерством диалога и движения, непревзойденная исполнительница рондо, специально вводимых Оффенбахом для нее.
Это было неожиданностью. Шнейдер покорила зрителей вовсе не тем, чего от нее ждали, а подлинным актерским мастерством, и эта победа была полной. Как символ ее Шнейдер увезла ценный подарок — золотой скипетр, осыпанный драгоценными камнями, и вслед ей понеслись вопли филистеров, что знаки королевского достоинства преподносятся той, которая со сцены пропагандирует как надлежит «cascader la vertu».
За Шнейдер следуют гастроли буквально всех опереточных «див» Парижа. До 1877 года почти каждая новая гастроль сопровождается очередным триумфом. И немудрено: зритель «Буффа» смотрит здесь «Дочь мадам Анго» с Паолой Марье, создательницей роли Клеретты, Жанну Гранье, первую «Жирофле-Жирофля», и Жюдик, для которой написан почти десяток оперетт. Через подмостки балаганного театра, вызывавшего возмущение пресловутого князя Мещерского самим фактом своего соседства с Александринским, — прошло лучшее, что было создано Парижем в области оперетты. Но новый плацдарм французской оперетты существует все же не долго: аудитория, способная заполнять зал театра, где звучит только французская речь, естественно ограничена, и «Буфф» должен был умереть естественной смертью.