Успехи оперетты в Париже не могли пройти незамеченными для веселящегося Петербурга, а вслед за ним и для других крупных центров России. «Орфей в аду», «Прекрасная Елена» и «Герцогиня Герольштейнская» стали знаменитыми здесь задолго до их появления на подмостках императорских театров, а имя парижской дивы, Гортензии Шнейдер, прогремело на страницах европейской печати гораздо раньше, чем артистке выпало на долю покорить петербургскую публику на гастролях в петербургском Буффе. Можно без преувеличения сказать, что для читателя «Санкт-Петербургских ведомостей» эпизоды борьбы внутри империи Наполеона III неотделимы от триумфов Жака Оффенбаха.
Слава нового жанра — слава скорей скандального, чем чисто-художественного порядка. Имя Оффенбаха запоминается благодаря сенсационным рассказам о парижских триумфах «маэстро», об опереточной горячке во Франции, о таинственной взрывчатой силе, которой обладает искусство «каскада», об изысканной гривуазности, которая кружит головы, о тончайшей «blague», потрясающей иностранца, заглянувшего в знаменитый Буфф-Паризьен.
Осведомленность об оперетте идет также из источников посетителей кафе-концертов парижских бульваров, совершенно справедливо устанавливающих связь между опереточным рондо Шнейдер и песенкой прославленной королевы шантана Тереза. И совершенно естественно, что оперетта приходит в Россию не только через театр, но и через эстраду кафе-шантанов и летних увеселительных садов.
Впервые знакомство русского зрителя с опереттой произошло благодаря петербургскому увеселительному заведению, носившему своеобразное название «Воксала искусственных минеральных вод», или, как его обычно называл веселящийся Петербург, «Минерашки».
Создателем славы «воксала» был владелец кафе-ресторана на Невском проспекте Иван Иванович Излер, который в начале сороковых годов приобрел загородный сад, находившийся в Новой Деревне, во владеньях графа Строганова, и умело использовал имеющуюся там эстраду.[143] На ней устраивались концерты, привлекавшие петербургскую аристократию, в своих экипажах приезжавшую сюда и совершавшую вокруг эстрады прогулки. Предприятие Излера стало особенно популярным с тех пор, как он начал заменять концерты оркестра выступлениями цыганских хоров, тирольских капелл во главе с Деккер-Шенком и даже поразивших Петербург арабских гимнастов.
В конце пятидесятых годов Излер расширяет свой «воксал», выстраивая, помимо эстрады, еще и летний театр, где он демонстрирует модные в то время «живые картины», а с 1862 года здесь появляются первые французские шансонетки, и песенка «Folichons et Folichonettes», завезенная в Россию четою Валетта, облетает весь Петербург.[144] Шансонетные артисты Мария Дюшен и Пети упрочивают славу каскадного жанра в Новой Деревне, и французы постепенно вытесняют популярных тирольцев.
Излер вводит в своих программах постановку «интермедий» с пением и танцами силами французских артистов под руководством ангажированного из парижского «Эльдорадо» Ораса Лами, а далее переходит к исполнению отрывков из оперетт.
Это начинание имеет огромный успех. По следам Излера, чередующего опереточные отрывки с выступлениями шансонетных певиц (вплоть до Тереза), идут другие антрепренеры. Возникающие в Петербурге в силу растущего спроса кафе-шантаны вроде «Шато-де-флер» Ефремова и «Семейного сада» Егарева культивируют на своих эстрадах арии из оперетт, а бесчисленные танцевальные предприятия вроде танцевального зала Марцинкевича пропагандируют последнее слово парижского дансантного искусства — кадриль с канканной концовкой.