Новый класс утверждает себя постепенно все с большей отчетливостью, и его поступательное движение не может пройти мимо русского театра. Буржуа, разночинец, средней руки чиновник — вот новые слои потребителей театральной продукции. Репертуарные и стилистические пути русского императорского театра, воплощающиеся при Николае I в каратыгинской школе, неприемлемы для новых категорий зрителей. Как и на Западе, русская буржуазия требует от театра отражения быта и людей своего класса, требует бытовой комедии и бытовой драмы, требует ситуаций, близких и понятных ей, морали, приемлемой для нее как для класса.
Трагедия, мелодрама и водевиль, заполнявшие в сороковых и пятидесятых годах репертуар русских театров, подвергаются процессу естественного вытеснения. Аристократическая трагедия, с ее феодальной идейной направленностью, не находит никакого отклика, мелодрама, с ее морализирующими тенденциями, лишенными прямого социального акцента, вытесняется бытовой драмой, а водевиль, все более лишающийся своего музыкального компонента, переходит в бытовую комедию.
Русский императорский театр, по-прежнему отстаивая нерушимость идеологии русской самодержавности, вынужден, однако, считаться с новым зрителем, заполняющим зал русской драмы, и удовлетворять его запросы, идущие по линии реалистической тематики. Аристократия покидает стены придворной русской драмы и, уступая здесь место «чуйкам», ограничивается посещением Михайловского театра, где играет французская труппа, чередуясь с немецкой, а также всячески культивирует итальянскую оперу.
«Это был период жизни нашего Александринского театра, — вспоминает П. Гнедич, — когда высокие сапоги бутылками и сибирки черного сукна появились в партере как неизбежный элемент, особенно по воскресеньям и праздникам...»[142] Русский драматический театр переходит на обслуживание третьего сословия. Для высших классов остается театр, говорящий со зрителем на языке светских салонов столицы.
Само собой разумеется, что ни русская императорская сцена, ни частный провинциальный театр шестидесятых годов в своем репертуаре ни в какой степени не отражали чаяний радикальной интеллигенции, ни тем более чаяний формирующегося фабрично-заводского пролетариата. Творчество основных поставщиков репертуара того периода — Крылова, Дьяченки и Аверкиева — меньше всего направляется в их сторону. Напротив, данная эпоха в жизни русского театра, в особенности столичного, Александринского, должна быть охарактеризована как эпоха откровенной идейной реакции, естественно породившей художественный кризис театра и упадок актерского мастерства. Не случайно, что в этой обстановке драматургия Островского проникает на сцену Александринского театра со значительным трудом.
Зрительские контингенты расширились за счет купечества новой формации, среднечиновничьих групп и поднимающего голову городского мещанства. Но расширились они также и за счет временной денежной силы — помещиков, получающих выкупные платежи и ссуды во вновь возникших дворянских земельных банках и стремящихся в столицу в поисках благ, которые дает денежная наличность и близость всяческих министерств, департаментов и гвардейских полков. Промышленный ажиотаж, вакханалия железнодорожных концессий, возникновение подчас мгновенно лопающихся частных банков, азарт бесчисленных лотерей, слухи о быстро возникающих состояниях и о возможностях таковые создать — вот внешняя картина того «расцвета», который можно было наблюдать в данный период.
Если новая буржуазия спешит использовать возможности, открывшиеся для нее после 1854 года, то дворянско-помещичья стихия спешит реорганизовать и модернизировать свой быт и тянется в города, особенно в столицу.
И те и другие слои полны, в большей или меньшей степени, жизненной агрессивности, и те и другие «и жить торопятся, и чувствовать спешат». И одновременно оба эти слоя образуют очень емкие массивы потребителей театра, в частности зрелищ откровенно развлекательного порядка. Наряду с процессом перестройки российского театра на новые рельсы начинается полоса интенсивного перенесения с Запада очагов легкого искусства, находящего необычайно сильный спрос. Как ни крепки классовые перегородки, как ни велико размежевание между дворянством и буржуазией, процесс смыкания уже начинается, и, в частности, в смысле уравнения художественного вкуса. Пусть аристократия имеет свои театры, свои кафешантаны, свой канканирующий по-французски Буфф, пускай буржуазия захватывает оставленные ее предшественником позиции в Александринском театре и окапывается в своих развлекательных заведениях — все равно русла, по которым пойдет удовлетворение эстетических запросов обеих социальных групп, сойдутся.
Этот социально-идейный процесс подводит нас к уяснению причин акклиматизации оперетты на русской почве шестидесятых и семидесятых годов. Оперетта пришлась как нельзя более кстати и для аристократического зрителя французской труппы Михайловского театра, и для «сибирок», завоевавших партер Александринского театра.