Ну а тогда… Он сразу понял, что я не совсем обычный больной и в чём-то упрямый. Почувствовав, что беда миновала, ну никак не хотел делать исследования, наиболее неприятные… ну, скажем, те, которые, наверное, с большим удовольствием сделали наши поп-звёзды, разумеется, из тех, что носят подобия брюк, полагая себя подобием мужчин. Особенно, если бы колоноскоп был несколько из иного, более приятного им материала. Николай Ефименко, в то время ещё подполковник, находил возможность переламывать эти мои попытки избежать неприятностей. Иду по коридору, подходит, шлепает ладонь о ладонь, мол, накануне всё в норме, и говорит, подталкивая к какой-то двери:
– Заглянем-ка сюда на минутку.
Ну а там уже всё готово для исследования, и сотрудники на чеку.
Ну а результаты всех исследований были на лице написаны. Он радовался, когда всё хорошо, ну а плохо, к моему счастью, не было. Исследовали же внимательно, потому что не могли понять, в чём причина тех симптомов, которые заставили по скорой доставить к ним в отделение.
Вот, подумает кто-то, понятно. Друзья… Ну или – так отнеслись, потому что писатель, да ещё автор книги о любимом учителе?
А те четырнадцать тысяч прооперированных Гулякиным больных на фронте разве были друзьями или какими-то особенными людьми? Но ко всем и всегда отношение было самое чуткое, самое доброе. Или тот больной, которого он и не знал прежде, поступивший со смертельным недугом, разве не ощутил тепло Михаила Филипповича, который даже от поездки на охоту отказался, поскольку мог понадобиться в любую минуту?! Нет, школа Гулякина, да и всего Главного военного клинического госпиталя имени Бурденко, в совершенствование которой Михаил Филиппович вложил свою душу, как и вообще школа советской военной медицины, именно такова. Она учит, что душа хирурга, да и не только хирурга, должна быть всегда с больным вместе. И таковой эта школа остановится и поныне. Мне довелось убедиться в этом в тяжелейшие годы ельЦИНИЗМА, когда попал туда, как в островок социализма, в самом лучшем понимании этого слова.
Я не мог не отозваться в своём творчестве на постоянный, каждодневный подвиг военных врачей. Стихи, посвященные людям это профессии, были положены на музыку Ольгой Молодовой…
Военными вас величаем врачами.
В строю вы и ночью, и днём,
Становятся скальпели Ваши мечами
Под бомбами и артогнём.
За жизнь офицера, матроса, солдата
Бросаетесь первыми в ад,
Знакомы Вам кровь полевых медсанбатов
И боль госпитальных палат.
Припев:
На подвиг профессия ваша святая
Ведёт Вас не ради наград,
Хочу Вас сравнить с лебединою стаей,
Как крылья Ваш белый халат.
Ведь Вы Пресвятой Богородицы стая –
От Бога Ваш белый халат!
Вы рядом, когда надрывается пулей
Стремительный жизни полёт,
Вы рядом, когда нас терзают недуги,
Косая за горло берёт.
Горячие точки и бурное море,
Заброшенный в степь гарнизон,
Дом отдыха, госпиталь и санаторий –
Везде милосердный ваш фронт.
Припев…
Храните под крыльями белых халатов,
Вы честь офицерских погон,
Но доблесть и долг, и отвагу солдата
Вы носите в сердце своём.
Порою, мы вас в суете забываем,
Нам в том оправдания нет,
Ведь белый халат ваш, как сила святая,
Повсюду хранит нас от бед.
«Прооперировать немедленно!»
В 1997 году я попал в Главный военный клинический госпиталь имени Н.Н. Бурденко. Снова через поликлинику и снова, можно сказать, почти по скорой. Но уже попал по очень серьёзному поводу…
Запустил я одну бяку на ноге. Запустил очень даже прилично, причём исключительно по собственной вине.
Из приёмного отделения госпиталя, даже не выгружая из санитарной машины, отправили в отделение интенсивной терапии, где всю ночь проводили одно за другим исследования. Относились весьма сурово. Не очень любят больных, которые сами себя довели до плачевного состояния, своевременно не обратившись к врачам, и тем самым создали массу проблем не только себе, но тем, кому теперь предстояло распутывать эти проблемы.
Всё ночь какой-то неведомый мне до той поры прибор каждые пятнадцать минут сжимал руку выше локтя, медленно затем выпуская воздух. Прежде давление мне мерили разве что раз в год на диспансеризации. А тут… Словом, заснуть не удавалось. Да и вряд ли бы заснул. Отделение было общим, госпитальным, в которое попадали вот так, по скорой. Ну и больные были разные. Кто-то всю ночь стонал и требовал врача. Это в отделениях палаты интенсивной терапии – тишь и благодать. А тут обстановка весьма спартанская. И ведь в такой обстановке, да наедине со своими мыслями!
Утром осматривали поочерёдно несколько дежурных ординаторов, видимо, из разных отделений. Кто они, в каком звании, не видно было под халатом. Смотрели снимки, а на мой вопрос, что же всё-таки у меня, если болячка на ноге, а смотрят снимок лёгких. Об этом отважился спросить у сравнительно молодого дежурного врача, с большим вниманием изучавшего снимок. Отважился, потому что чувствовал я себя, признаться, виноватым в том, что произошло.
– Доктор, что там?
Ординатор бросил на меня суровый взгляд и сказал:
– Я не Господь Бог…