Нельзя сказать, что я был напуган, но тревога постепенно подступала всё с большей силой, охватывая меня.
И вдруг всё в отделении пришло в движение. Словно ветерок пробежал по всем отсекам. Всё заметалось, закружилось и тут же мгновенно замерло. Я изловчился – трудно было увидеть, что происходило в начале коридора, потому что лежал на специальной койке, весь подключённый к различной аппаратуре, да ещё головой как раз в ту сторону, где назревали какие-то события.
Всё же удалось заметить, что вдоль отсеков, в которых стояло по четыре койки в каждом со множеством, как и у моей, проводов, шнуров, каких-то датчиков и прочего медицинского оборудования, шествовала группа в белых халатах. А во главе – возвышающийся надо всеми, в белом халате, из под которого видны были только брюки с яркими лампасами – генерал-майор медицинской службы Николай Ефименко, главный хирург госпиталя. В ту пору он был уже доктором медицинских наук, профессором, одним из лучших хирургов Вооружённых Сил, да и не только Вооружённых Сил.
Знаете, как обычно встречают начальство, хоть в соединении или части, хоть в военном учреждении, ну и в госпитале, конечно.
Все, кто оказывается на пути начальника и окружающей его свиты, замирают…
Николай Алексеевич Ефименко шёл не спеша, останавливался, выслушивал доклады, осматривал некоторых больных… И вдруг он, заметив меня, резко повернулся и направился прямо к моей койке.
– Коля, Николаша, – сказал он, обняв меня. – Да ты что!? Когда мне утром доложили, я не поверил своим ушам… Неужели ты? Это же… – он не нашёл слов и только и сказал: – Ну ты и устроил…
Я только руками развёл.
Он же повернулся к кому-то и негромко задал вопрос. Ни вопроса, ни ответа я не слышал.
– Так, понял, немедленно в тридцать третье отделение…
– Там мест нет, очередь туда, – ответил этот кто-то, к кому он обращался.
Ефименко повысил голос, в котором прозвучали железные, даже грозные нотки:
– Я сказал: немедленно в отделение и срочно прооперировать.
Он ещё постоял возле меня, о чём-то спрашивая, как-то ободряя и настраивая на доброе, оптимистичное, а затем продолжил обход. Меня же ещё до окончания этого начальственного шествия тут же переложили на каталку и повезли к выходу. Везли два солдата-срочника, и мне казалось, что вот сейчас уронят, настолько, видно, у них это всё было отработано, что они быстренько запихнули носилки, снятые с каталки в машину и столь же быстро достали их уже в отделении. А перед входом в отделение – заминка. Вроде того – куда привезли, класть некуда, мест нет…
Короткое препирательство, но, видно, кто-то в этот момент дал указания по телефону, потому что снова всё изменилось, всё завертелось, и поскольку мест в отделении действительно не было, положили в палату, что в операционном блоке.
Нога была туго забинтована, вставать на неё категорически запрещено. Ну а забинтована она ещё в поликлинике. Больше пока повязки не трогали, а исследовали, видно, на предмет – надо ли вообще трогать… Немножко утрировано говорю, но почти что верно.
Словом, такому больному в стерильной чистоте операционного блока не место. Ну и уже через пару часов, когда кого-то прооперировали и отправили в послеоперационную палату, меня перевели в двухместную палату непосредственно в отделение.
На этом интересные встречи в тот день для меня не окончились. Примерно через час снова переложили на каталку и повезли в перевязочную на осмотр.
Вокруг собрались несколько человек, тоже все в белых халатах. Начальник отделения и ординаторы. Видимо, было что-то вроде осмотра перед консилиумом в отделении.
Среди всех выделялся один, сухощавый, сурового вида, роста среднего, подвижный врач, видимо, ординатор отделения, гневно поглядывающий на меня.
– Снимите повязки, – велел он медсестре.
Та разбинтовала ногу.
Он бросил на меня суровый взгляд, посмотрел, и резко спросил:
– И долго вы это растили?
Речь шла об опухоли на берцовой кости. Прибавил:
– Вот сейчас на стол и ампутация под самое никуда…
Странное дело, воспринял это спокойно, хорохорился чрезвычайно, даже потому заявил:
– Ну что же, я не хирург, мне не надо стоять у стола. Я писатель… Да и на протезе ещё танцевать выйду!
Почему сказал о танцах, не знаю, а вот что касается профессии, тут уж конечно не случайно пришло – помнил то, что писал в книге о Гулякине. Хирургу-то ноги нужны не менее чем руки. Михаил Филиппович бывало часами простаивал у стола, а однажды – об этом в предыдущих главах – операция продолжалась одиннадцать часов.
– Здесь совсем не до шуток, – сказал суровый ординатор.
Он что-то прикинул и, видимо, что-то решал. Своим сослуживцам сделал какой-то знак, видимо, намекнул, что скажет своё мнение уже не при больном.
Я ощущал весьма суровое ко мне отношение – отношение вполне заслуженное, действительно, сам довел себя до критического состояния. Из небольшой травмы вышла опухоль, весьма и весьма неприятная. Да что там неприятная – очень опасная.
Так вот, видя такое отношение, проговорил:
– Уж не ругайте меня так. Я, между прочим, книгу о Гулякине написал…