Думая только о бегстве, Силк попыталась встать. Она чувствовала себя абсолютно беззащитной. Она не могла допустить, чтобы он понял, что с ней происходит. Вполне достаточно того, что она сама вынуждена жить с этим. Киллиан обхватил ее за талию и прижал к себе: жар его тела клеймом жег ее кожу сквозь тонкий шелк ночной рубашки. Силк сопротивлялась, словно дикая кошка, отталкиваясь руками, ногами и всем телом. Киллиан только раздраженно кряхтел, выпуская из плена то ее руку, то ногу, но в конце концов ему удалось одержать верх, перекинув ногу поверх ее ляжек. Руки ее он закинул ей за голову, сжав запястья пальцами одной руки, словно наручниками.
— Хватит, Силк, — приказал он, поворачивая ее так, чтобы она вынуждена была посмотреть на него.
— Слезь с меня!
Ее охватила паника, а близость мужского тела только усилила ее.
Киллиан почувствовал ее панический страх. С другой женщиной он действовал бы иначе, но Силк требовала большего, чем просто нежность. Ей нужен был воин, мужчина, который мог бы вступить в поединок с ее демонами и одержать победу. И даже если для этого ему сначала придется сразиться с ней самой, то и это в его силах.
— Нет, я никуда не уйду. Ни сегодня, ни в другие ночи.
Гнев немного разбавил ее страх, глаза сузились, мышцы напряглись: Силк собирала силы для следующей битвы. Она так легко не сдастся!
— Я с тобой трахаться не собираюсь!
Киллиан сделал глубокий вдох, заставляя себя не злиться на брошенное ею оскорбление. Почувствовав, что может говорить ругательства, он сказал:
— А я тебя и не прошу. — Он возмущенно посмотрел на нее. — Если уж на то пошло, сейчас мне этого хочется меньше всего. Я хочу получить ответы — и ты это знаешь. Так что не притворяйся, будто я оказался здесь из-за твоего роскошного тела. Ты стонала — так громко, что я услышал из соседней квартиры. Я хочу знать, в чем дело. И ты мне это скажешь.
— Черта с два я тебе скажу!
Силк снова выгнулась: теперь она испытывала только ярость из-за его бесцеремонности. Гнев куда-то испарился.
Киллиан не обратил внимания на ее безрезультатные попытки высвободиться.
— Расскажи мне о кошмарах. Поделись ими со мной. Дай мне помочь тебе с ним бороться.
— Мне не нужна твоя помощь, — с трудом проговорила Силк, ярясь еще сильнее из-за того, с какой легкостью он с нею справился. Еще ни один мужчина не держал ее против воли. Но даже борясь с ним, она заметила, что его руки не причиняют ей боли, что он не позволяет себе никаких вольностей, а только удерживает ее на месте. В его глазах не было ни похоти, ни требования близости, которая казалась ей сейчас невыносимой.
— Лгунья.
Это слово больно кольнуло ее, и Силк замерла, борясь с внезапно охватившим ее желанием сдаться, разделить с Киллианом свои воспоминания. Но, почувствовав в себе эту потребность, она снова начала вырываться, хотя теперь панику вызывала ее собственная слабость, а не сила скрутившего ее мужчины.
Киллиан вновь усмирил ее.
— Тебе меня не победить. Я могу держать тебя так хоть всю ночь. Я никуда не уйду.
— Тогда оставайся и будь проклят. Я все равно ничего не стану тебе рассказывать.
Пусть она не может избавиться от него физически — она защитится мысленно.
— Расскажи мне про твою родную мать.
Даже если бы Киллиан закрутил последнюю веревку на дыбе, ему не удалось бы достичь большего эффекта, чем этим выбранным наугад вопросом.
Силк побледнела. У нее перехватило дыхание от боли, которую он выпустил на свободу.
— Прекрати свой психоанализ! — резко выдохнула она.
— Что она с тобой сделала?
Силк крепко сжала губы, гневно глядя на него.
— Тебя били?
Он смотрел ей в глаза, стремясь увидеть правду, которую она не хотела дать ему по доброй воле. Но она не выдала себя ни единым движением. Киллиан пытался найти другое объяснение. В его распоряжении были лишь скудные сведения из ее досье, а там о ее ранних годах не говорилось практически ничего. Выискивая новый подход, он нежно гладил ее по напряженной шее, пытаясь немного успокоить.
Силк заставила себя лежать абсолютно тихо и ждать, готовясь отразить любую попытку пробиться к ней. Если она начнет откровенничать, то, скорее всего, уже не сможет остановиться.
— Если не она, значит, какой-то мужчина, — сказал Киллиан наконец, глядя на нее все так же пристально. — Поэтому ты не позволяешь себе глубоких чувств?
— Ты тратишь время даром.
Он покачал головой.
— Нисколько. Когда я пришел сюда, ты была не просто испугана. Ты погрузилась в глубокий ужас. И я хочу знать почему.
— Думаешь, поцелуешь бо-бо, и все пройдет? — саркастически осведомилась она.
— Нет. — На этот раз ее укол не вызвал гнева, только понимание и сочувствие. — Я буду обнимать тебя, пока ты будешь кричать и рыдать, выплакивая свою муку. И мне будет дьявольски больно — потому что так же больно тебе. Я рискну вызвать твою ненависть ко мне за правду о том, что может настолько пугать такую отважную женщину, как ты. И я буду гадать, наверное, до конца моих дней — не сделал ли я ошибки, силой добившись твоих признаний.
Каждое его слово было правдой — открытой, неприкрашенной, неотвратимой.
