Она поднесла к лицу Вострицкого снятую со стены увеличенную фотографию деда, сверила, и – со стремительной очерёдностью – порозовела щеками, – потом засмеялась, – потом заплакала, – потом пошла готовить яичницу на сале и с помидорами. И только из кухни уже, преодолев слёзы, громко заговорила.
Голос её то наплывал, то уплывал; речь шла о несушках, которые прячут яйца, о том, что, раз он вернулся, надо бы козочку завести – для молочка; но разговаривала она как бы сразу и с Вострицким, и с его отцом, и с его дедом.
Открывалась сковорода, сало весело отстреливалось.
Вострицкий прожил в деревне месяц, начав читать сразу дюжину книг – половину дочитал, половину бросил. Купили ещё десяток кур и петуха, а с козой пока временили – всё и так шло неплохо.
Задумались о бане: у прежней – забрался на чердак и ахнул – крыша сгнила.
Теперь, завтракая, и за обедом тоже, обсуждали перестройку бани – решая, с какого края к этому делу подступать.
Но, в очередной раз проходя мимо портрета деда, Вострицкий запнулся: что-то изменилось – но не в деде же?..
Поспешил к зеркалу; включил свет.
Долго, стыдясь чего-то, сверял своё и дедово лицо, – и грустно ухмыльнулся.
Рисунок его лица потёк.
Красивые морщины сгладились, глаза утратили чёткость, губы – сухость.
Растратилось вникуда всё, из чего он состоял: резкость, скорость, наглость, ежедневная ставка на выживание. Привычка смеяться – и та пропала: на войне он всё время хохотал – а тут чего; не будешь же, как дурной, смеяться с бабкой на огороде.
Решение Вострицкий принял стремительно.
Друзья! У него оставались однополчане. Те, с кем всерьёз или мельком, но ярко, пересекал свои пути.
Стоило поискать свои прежние отражения в их глазах.
Абрек, Дак, Скрип и Худой ехали к Вострицкому долго, на автобусе.
Все четверо оставили службу в силу разных причин и обстоятельств.
Абрек служил так давно, – он начал задолго до этой войны, застав две предыдущих, – что надумал отдохнуть.
Дак накосячил, и решил скрыться с глаз долой, чтоб никого не сердить своим видом, – тем более, что на этот раз возбудили уголовное дело по факту пропажи человека; а Дак чего: он просто вывез его поговорить за город, и отпустил, когда поговорил.
Скрип был четыре раза за четыре года ранен, и посчитал, что пятый год и пятое ранение будут перебором.
Худой в ополченской службе любил только момент разгула и полёта – и чем профессиональней становилась армия, тем хуже он себя чувствовал; если короче: Худой ударил офицера, и не раскаивался в этом.
Среди ополченцев мало кто служил несколько лет подряд в одном подразделе: неизбежно возникала ссора с командирами, или убивало комбата, или тот перебирался на территорию большой России, или вдруг бесследно пропадал, и тогда его отряд разбредался кто куда, или приключалось что-то ещё, – в общем, бойцы кочевали с места на место, вечно подыскивая, где получше, – сначала выбирая, где сыто; потом – где реально воюют, а не курсируют в тылу на красивых понтах; потом – где войны поменьше, зато можно покрасоваться перед девками; следом – где порядка больше, а пьёт только треть личного состава; затем – где уставщина не давит и понаехавшие “северяне” не строят из себя, – и так далее, по кругу; оттого старожилы – а эти четверо были опытными бойцами – друг друга если не знали близко, то раз-другой пересекались точно, при самых удивительных обстоятельствах.
Кроме всего, каждый из них знал Вострицкого, и коротко или долго – но воевал под его началом.
…Автобус шёл прямо из Донецка, и не слишком спешил.
В автобусе ехало много людей, знавших о продолжительности пути, и потому запасшихся яичками и сальцом.
В одном из городков на пути к Москве эти четверо сошли.
Они, хоть и пропахли съестным, но накормлены никем не были.
У них ломило кости.
У них почти не осталось денег.
Настроение у них было отменное, но жрать хотелось ужасно.
Узнав, в какое время отходит рейсовый автобус в сторону деревни Вострицкого, – через час двадцать, – они покинули привокзальную площадь и сели на лавочку в ближайшем зелёном дворике, в сени деревьев.
Надо было принять совместное решение: купить ли на все имеющиеся у них монеты пива и беляшей – или сохранить хоть какую-то наличность до тех пор, пока не добрались до места.
– Мало ли что, – нудил Абрек; он был самым взрослым, и, кажется, уже начинал стареть. – А если сломается автобус – и надо будет ловить попутку? Мы останемся посреди дороги.
– Нам это никогда не мешало добраться, – сказал Худой.
Он ещё помнил те времена, когда ополченцы, стремившиеся к передовой – на место, скажем, прорыва неприятеля, – пользуясь личным оружием, тормозили любой транспорт, коротко обещали водителю сегодня, максимум, завтра вернуть его авто, и, наскоро освоившись с управлением, неслись навстречу чужой, а иногда и собственной смерти.
Худому нравилась та жизнь, и он с нежностью вспоминал о ней.
– А звери здесь водятся? – спросил Скрип.
