Простил, настрого запретив вечерние, после 18, выезды.
В один день, съев в кофейне по пирожному, Лютик с дочкой Лесенцова вышли из кафе; девочка болтала, Лютик, как всегда, внимательно сёк обстановку.
Вылетевшая из-за поворота, притормозила “Хонда”, и водитель трижды выстрелил из пистолета в их сторону, – скорей всего, спутав Лютика с Лесенцовым.
Уже заслышав звук тормозов, Лютик успел подхватить девочку, и, уронив её на землю, упасть сверху, спрятав в охапке.
Их было не видно за “Паджеро”; в руке Лютик уже держал стремительно извлечённый ТТ, выцеливая колеса “Хонды” или ноги тех, кто из этой машины мог бы выйти.
Но, взвизгнув, “Хонда” сорвалась с места.
Вскочив, Лютик прицелился, но стрелять не стал: навстречу и вослед “Хонде” двигались другие машины.
Он вернулся к сидевшей на асфальте девочке.
– Цела? – почти крикнул Лютик.
– Они уехали? – спросила она каким-то стеклянным, прозрачным голосом. – …Колени ушибла.
Лютик, сглотнув неповоротливый комок в горле, поцеловал девочку в лоб, в щёки, снова в лоб – как щенка.
Салон их машины был в стекле: одна пуля пробила окна обеих передних дверей навылет. Ещё две ушли выше, попав в стену дома.
Лютик с дочкой Лесенцова собирал осколки, пока не примчался взбудораженный, как никогда, комбат.
На следующее утро Лесенцов взял отпуск, и втроём они выехали домой.
Сидевший за рулём Лесенцов ругал себя самыми страшными на свете словами.
Успокоился, только когда пересекли границу.
Жена донашивала плод и выглядела величественно.
Она была раздражена – так, словно всё это время вела с отсутствующим Лесенцовым одностороннюю беседу, а, когда он явился, продолжила монолог с того же места, на котором остановилась.
– Посидишь тут, и снова обратно помчишься, – выговаривала она уже на следующее утро по приезду. – И Лютика своего заберёшь?.. Оставил бы хоть Лютика, раз мы совсем одни. Пусть тебя замещает. Он ребёнок совсем.
– Лютик? – переспросил Лесенцов удивлённо.
– Лютик, – подтвердила жена раздражённо. – Ты – безжалостный. А они – добрые. Тебе людей убивать можно. А им нельзя. Ты убил и задними ногами прикопал, как пёс. А они убили и несут на себе. Тебе ничего не будет. А им всё будет.
Лесенцов задумался, разглядывая жену.
“Надо же”, – подумал.
Вечером он повёл Лютика в ресторан: просто похвастаться, как тут, в большой России, кормят – Лютик дальше Ростова нигде не бывал.
Она наелись пельменей из оленины и выпили по две рюмки хреновухи: больше вроде как и не нужно было.
Чуть раскрасневшиеся, но трезвые вышли покурить.
Возле ресторана задумчиво стоял с потухшей сигаретой сосед Лесенцова.
Лесенцов забыл, верней, и не знал даже, как того зовут, – но сосед вроде бы раз-другой помогал его жене – в том числе ещё и потому, что учился с ней в одной школе, классом старше. Более того, кажется, был тогда влюблён в неё.
Сосед заговорил с Лесенцовым так, словно они последний раз виделись не далее чем вчера – хотя с их крайней встречи прошло года три точно.
Поначалу Лесенцов и не понял, о чём речь: сосед то хмурился, то смеялся, то переходил на шёпот.
Лютик, о чём-то уже догадавшийся, смотрел на соседа внимательно и тепло.
Наконец, Лесенцов понял: сосед – донбасский, он жил там до двенадцати лет, а затем, после смерти матери, перебрался с отцом в Россию.
Жили они, оказывается, на той же улице, что и Лесенцов, но не в доме с кофейней, а напротив.
– На могилу к матери не попасть, – жаловался сосед, скрипя зубами. – Душа разрывается. Душа моя измучилась. Мать же!..
Он был трезв – ну, может, одну рюмку водки опрокинул.
– Сейчас уже можно съездить, – бесхитростно сказал Лесенцов.
Лютик согласно кивнул: он сопереживал этому русскому человеку – как и вообще всем русским, которых до сих пор не знал толком, но уже считал своей огромной роднёй.
Сосед на слова Лесенцова, будто от обидной боли, скривился, и махнул рукой: не надо, мол, об этом – все ваши утешения лишние.
– Как хоть там дела? – спросил сосед, помолчав, и словно бы уняв рыдание.
Лесенцов, наконец, догадался, что сосед отлично осведомлён про его жизнь, и даже знает, кто такой Лютик: видимо, заходил к жене в гости, а та всё рассказала.
– Люди живут понемножку, – сказал Лесенцов. – Тянут, как могут…
Это был слишком долгий и сложный разговор.
– А вы чего там? – поинтересовался сосед, глядя в сторону, но внимательно ожидая ответа.
– Воюем потихоньку, – ответил Лесенцов просто.
– Да чего вы там воюете, вояки… – ответил сосед, и, выплюнув сигарету, вернулся в ресторан.
Лесенцов посмотрел на Лютика. Лютик добродушно пожал плечами. Он был на редкость необидчив.
Жена всё никак не рожала, хотя срок прошёл ещё десять дней назад, а отпуск Лесенцова закончился.
Командование рвало и метало – а ему было всё равно: он впал в хорошую апатию.
Лютик был необычайно тактичен, стремясь во всякой мелочи помочь и Лесенцову, и его жене, и дочке – и даже помогать он умел безо всякой навязчивости, а как бы между делом.
Если жена вставала не в духе – Лютик уходил гулять в парк, и никогда ни на кого не сердился.
