Там, где базар воротами выходил на один из каменистых спусков к реке, называвшихся в этом городе взвозами, воздвиглось деревянное строеньице, легкое, не на здешний климат рассчитанное. Дверь дощатая, стенки дощатые, сквозь крышу, правда, труба железная от печки-времянки выведена. Но до того строеньице было примечательное, что кто бы на базар ни приходил, им заинтересовывался. В окне был плакат — и не какой-нибудь скучный, о пользе кипяченой воды и мытых овощей. «С любимыми не расстаются…» — было написано крупными буквами в окружении портретов красавцев и красавиц, волнисто причесанных и неотрывно глядящих друг на друга. Зубы у них были просто один к одному и волнующе выглядывали из приоткрытых губ. Красавцы и красавицы были заключены в форму сердечек, а внизу помельче пояснялось: «…если в разлуке с ними мы храним у себя их фотографии, они напомнят нам о том времени, когда мы были молодыми».
Вот сюда и в базарные, и в обычные дни приезжал аккуратно на службу Николай Венедиктович, стареющий, благообразный, чудаковатый человек, член артели «Фотон». Он не стригся, как все, с некрасиво подбритым затылком, а носил волосы по давней интеллигентской моде длинными и бороде позволял расти вольно, почти во всю грудь. Оттого вид у него был весьма внушительный. Приезжал он не на трамвае, как все, а на велосипеде, что вызывало у окружающих веселое любопытство: бородач, а на велосипеде… Ничье любопытство Николая Венедиктовича не беспокоило. Сослуживцам, как он называл жестянщика из соседней мастерской и починщика баулов, работавшего напротив, он объяснил, что вдов, с некоторыми скромными очень средствами, оставшимися от жены. Жестянщик и специалист по починке баулов происходили из простонародья, поэтому относились к вопросам такого рода чрезвычайно деликатно и ничего, до этого касающегося, более углубленно узнавать не пытались.
Обживался Николай Венедиктович не спеша, зная, что теперь — надолго, может быть, навсегда. Домик он приобрел недорогой, но справный, выкрашенный в голубую краску, через улицу от Осколовых и жил в нем очень замкнуто, держал не во дворе, а прямо в комнатах чуть ли не десяток хороших породистых собак. Собак Николай Венедиктович полюбил очень, даже как-то болезненно, и ни малейших замечаний по поводу их содержания от соседей не терпел. У соседей, особенно у вдовых соседок, Мезенцев тоже вызывал неудержимый интерес, но никому, ни одной из них не удалось проникнуть за дверь его голубого домика, и, определив его как малахольного, его оставили в покое. Еще бы не так! Он выделялся холщовой блузой на кокетке со сборками, древним захватанным пенсне на шнурке, привычкой ни с кем не здороваться и ездить, как мальчишка, проворно крутя педали тощими ногами в измятых штанинах.
Может быть, оттого, что слишком долго все сходилось на одном человеке, и прошлое, и будущее, человек этот, столь сильно ненавидимый, сделался необходимым, чуть ли не родным. Во всяком случае, семья Осколовых хоть как-то, пусть уродливо, изломанно, но связана была с прошлой жизнью Николая Венедиктовича. Иногда у него возникало странное ощущение, что эти люди единственные, кто может подтвердить ему самому, что он еще существует, а не сдох давно, как бродячая, никому не нужная собака.
Появление его в качестве недальнего соседа прошло без всяких драматизмов, буднично и тускло. Николай Венедиктович сам удивился потом — до чего обыкновенно. Даже мысль была: «Поздно я собрался перед ними появиться», но и она не огорчила его. Он действительно отчего-то очень устал.
В местах, где поселились бывшие недруги, некогда располагались обширные купеческие сады, впоследствии разбитые на участки и отданные под застройку. На улицах до сих пор то и дело попадались полузасохшие искалеченные фруктовые деревья, которые жители ленились вырубить, потому что они никому не мешали, и Мезенцев, катаясь, ловко лавировал между одичалыми корявыми грушами, летом устилавшими землю мелкой и твердой падалицей.
«Ну, знал бы кто, — думал иногда Александр Николаевич, — что вот здесь, среди подзаборных лопухов и пыльной гусиной травки встречаются друг с другом люди, столько в себе схоронившие. Еще неизвестно, что сильнее: разделяет или связывает взаимная ненависть?» Он скорей бы умер, чем признался, что этот человек в пенсне был ему раньше знаком. Но он был единственный, с кем Мезенцев мало-помалу принялся кланяться и даже стал вхож в дом то со свежей газеткой, то с новостью, услышанной из репродуктора. Постепенно получилось так, что он стал знакомцем именно Александра Николаевича, а Евпраксию Ивановну вроде и не знавал никогда. Осколов привык, воспринимал его как мелкую неприятность, которой подчинялся брезгливо и покорно. Лень было прогонять его да и бессмысленно, потому что Мезенцев льнул с какой-то болезненной шелудивой настойчивостью.
