Для себя Александр Николаевич объяснял свою пассивность тем, что за давностью протекшего времени все они стали совсем другими людьми, а те, какими они были, словно бы и не были, не существовали никогда. Нет, он согласился бы на что угодно, лишь бы не показаться смешным, а вспоминать то, что лежало меж них, смешно и жалко — и ничего больше.
«Ты школу-то хоть кончила?» — хотелось спросить ее. Но ведь обидится: как-никак сержант. Поэтому он сказал другое, не то что думал:
— Какое у тебя имя странное. В нем что-то свободное, даже дикое — Воля!
Она засмеялась:
— Это все отец. Хотел даже Свободой назвать, но остановился на Воле. Так получилась Воля Анфимовна.
Они сейчас измеряли время только своими встречами в неведении будущей судьбы.
Краем аэродромного поля в прифронтовой полосе шли лейтенант Константин Осколов, комсорг авиационного полка, и моторист Воля Кучумова. Лейтенант искоса любовался девушкой, ее круглым, нежным, несмотря на постоянные ветра, лицом, фигурой, настолько худенькой, что складки гимнастерки густо облепляли ее под ремнем, и длинные ножки свободно болтались в брезентовых сапожках. Со своим остреньким подбородком, белобрысенькой челкой, она казалась ему испуганным ребенком, невесть как заброшенным в железный ад войны. Посмотришь — просто какой-то муравей перетянутый ползает со шлангом, с масленкой по разгоряченной, только что вернувшейся из боя машине.
Голос у нее тоже был детский, тонюсенький. Как она ни усиливала, ни укрепляла его во время сдачи рапортов, выходило смешно.
— А сама ты откуда?
— Родилась на Волге, жила за Яблоновым хребтом и опять туда вернусь.
— А я родился в Приамурье, жил на Волге и опять туда вернусь.
— Так мы и разойдемся мимо друг друга? — сказала она печально, полувопросительно.
— Но вот встретились же…
Лейтенант застенчиво приобнял девушку.
Они примостились на краю оврага, полного цветущих вишен. Отдаленное расстоянием, доносилось время от времени урчанье моторов, но сейчас и оно было частью весенней тишины.
Склоны оврага обмуравила первая зелень, а на дне внизу волновалась душистая кипень. Влажно и чисто было в отмытом недавним дождем мире.
Кудрявые облака, не торопясь, отплывали на север. Казалось, небо впервые за много дней не таило угрозы, теперь навечно свободное от огня и грохота выстрелов.
— Как пахнет… нежно и холодно… Ну, что ты руку отнимаешь?
— Ай, они потрескались все, самой противно. То масло, то бензин… Сейчас еще ничего, а зимой машину готовишь, прямо клочья кожи на металле остаются: забудешься — схватишься…
— Знаешь, какая у нас дома сирень в мае?
— Синяя?
— Разве она бывает синяя? Она фиолетовая, розовая, искрасна-лиловая…
Осторожно, легко касаясь, она погладила лицо Кости и застеснялась, спрятала пальцы в кулачки.
Он сам был еще очень юн и неискушен. Ему и радостны были ее ласки, и страшны. Все в ней было значительным, все вызывало в нем благоговение: и полоска, натертая воротничком на шее, и перламутровое ухо, и белый подрост, клинышком стекавший с подстриженного затылка. Когда он видел ее среди других девчат вспомогательных технических и боевых звеньев, резковатых, огрубевших, выражение ее лица, коричневых глаз в светлых ресницах напоминало ему какой-то слабенький цветок в глухом углу сада. Вчера еще его не было — только трава, которую собирался выполоть, а утром вот он, смотрит незащищенно, какой-нибудь колокольчик синий, но он есть, он дышит, он имеет право жить и живет.
— Ты кем после войны-то станешь?
— Геологом. Кем же еще? Я потомственная…
«Еще чего, геологом! И куда только таких тянет! Ты женой моей станешь, и все».
Но разве он мог ей такое сказать!
— Костя… только не смейся… ты вишни ел когда-нибудь?
— Сколько хочешь! Да тут ее в июле дополна будет, поспеет по оврагу. Пойдем и нарвем. Неужели ты не пробовала никогда?
— Один раз, — таинственно призналась она. — Когда в гости на Волгу к родне ездили. Я еще девочкой была. Помню, юбку соком закапала нечаянно. Вернулись, я подружкам показываю и говорю: от вишни… А они не верят, думают, просто так хвастаюсь.
Он засмеялся и замолк, забыв на лице улыбку.
Откуда-то с неба прерывисто, наплывами донесся низкий воющий голос «мессершмитта».
Они подняли головы.
— Разведчик, похоже?
— Если я доживу до старости, — будто через силу, будто что-то мешало ей дышать, сказала Воля, — и буду спокойно умирать, я все равно не забуду этот вой… Так ненавижу… и боюсь…
Она отвернулась, чтоб он не видел ее лица.
Костя достал из кармана гимнастерки старый конверт с письмом из дому, оторвал обратный адрес.
— Возьми и храни… на всякий случай.
Она вдруг всхлипнула и оттолкнула его руку с клочком конверта:
— Нет, не хочу!.. Ты думаешь, я не соображаю, зачем ты мне даешь?.. Если ты… я не перенесу… Я не могу, не хочу!.. Каждый день девчонки не возвращаются. Я не могу уже видеть эти пустые кровати!
