— Меня могут ранить, и мы потеряемся, я могу сесть за линией фронта, мало ли как придется… Ты должна верить, что со мной никогда ничего не случится, ты же знаешь, никогда — ничего, — стараясь быть спокойным и убедительным, втолковывал он ее зажмуренным глазам, побледневшим губам, целуя их дрожащими губами.
Пилотка упала с ее запрокинутой головы. Он пропускал сквозь пальцы ее короткие волосы, удивляясь их детской мягкости.
— А еще сержант! — Он пытался пошутить, потому что сам почти был готов заплакать от жалости к ней. — Ты переживаешь, потому что не летаешь сама. В воздухе, в открытом бою легче, верь мне! Там все по-другому воспринимаешь. А ты на земле, в неизвестности.
Он говорил, а на душе у него было печально, и он сам не очень верил в то, что говорил, потому что потери действительно были ежедневные, и каждый вечер ученическая ручка, которую он брал, чтобы писать письма родным погибших, казалась ему пудовой.
Все заботы Александра Николаевича сосредоточились теперь на саде, который взошел в полную силу как раз в год начала войны. С краю вдоль всего участка был выстроен деревянный каркас высотой метра в два с половиной. На него подвязывались виноградные лозы, образуя пятнистую от солнечного света галерею, с которой свисали сизо-синие гроздья Донского, нежный раннеспелый Мадлен, прозрачно-зеленый, с несколько парфюмерным оттенком во вкусе. Весной обливались розово-белым цветом, как лавиной, яблони, а еще раньше их вишни у дальнего забора вспухали сквозистыми, через три-четыре дня опадающими облаками.
Александр Николаевич холил каждое дерево. Особенно берег он яблони, посаженные Костей. Летом, когда все поспевало, он отбирал лучшие плоды в корзины, обвязывал их полотном и, воздев на коромысло, осторожно спускался с горы к трамвайной остановке.
— Опять на базар накрячил! — пускали вслед бабы-соседки.
Он не унижался до объяснений с ними. Он никому не хотел объяснять, куда везет корзины. Это было его личное дело.
Он вез их в госпиталь, который открылся здесь, в глубоком тылу, и где сразу же начала работать Кася. Он шел не на кухню, к «ворам-поварам», он добивался, чтобы попасть прямо в отделение. Главврач разрешал скрепя сердце. Александру Николаевичу выдавали халат, и он появлялся со своей ивовой корзиной в палатах. «Только занесите мне дизентерию! — грозился главный, сам выбирая глазами яблочко. — Ведь меня тогда посадят!» Но с началом войны, на удивление, снизились, практически исчезли кишечные заболевания, если, конечно, не считать диспепсию на почве голодания, простудные, язвенные давали много случаев самоизлечения. Будто общий потенциал здоровья у народа повысился. Зато хирурги задыхались от работы. Ну, не мог он запретить таскать корзинами витамины прямо с дерева. Надо было видеть, как оживлялись раненые, даже у загипсованных, неподвижных веселели глаза, когда разносился по палате душистый дух и хруст и сочное чавканье: сине-алые анисы, блестящие, будто лакированные, мельбы, розово-кремоватые с одного бочка, занявшиеся темным румянцем с другого.
— А это немного шаслы один мой приятель прислал.
Александр Николаевич свел знакомство с местными садоводами-любителями. На темноватой от разросшейся сирени веранде районной библиотеки у них образовалось нечто вроде клуба. Один доказывал преимущества виноградного сорта Португизера, другой бился над выведением особого сорта георгинов: был нужен ровно лимонный цвет, а выходило по краям белое. Товарищ Макишин, человек нервный и настойчивый, колдовал, задумывался, что-то усиливал, что-то ослаблял, обвязывал опыленные цветки марлевыми колпачками, торопился, чтобы успеть к победе. Но стрелки, какими старики отмечали продвижение вражеских войск, все глубже вонзались в тело страны на карте.
Осенью, когда опадала листва, с горы, из сада была видна широкая стальная лента холодеющей реки с бурыми песчаными островами посередине. Александр Николаевич старался не думать про то, что сын где-то здесь, почти рядом, возможно, каждый день на вылетах видит эту же реку и похожие острова, каких много намыла она в нижнем течении, потому что мысли о сыне отнимали остаток сил, и если допустить их сполна, они заслонят все, и все станет бессмысленным, кроме ожидания.
Надев ватник, он занимался обрезкой деревьев, укладывал виноград в канавы под зиму. На дорожках тлели кучи палых листьев. Александр Николаевич ворошил их граблями.
Заплаканное небо в разрывах синеватых пухлых туч напомнило ему детство… Года четыре было, не больше. Над темной уже, вечерней листвой, над прибитой дождем землей — виновато светлое, будто чьи-то глаза, небо. Так было тревожно, словно душа искала пристанища, и только они, светлые разрывы между туч, хранили и обещали тайную, непонятную надежду… Почему это ожило через столько лет? В каких «механизмах» памяти задержалась эта ненужность, чтобы ожить снова? Зачем, зачем? Что в этой тоске? Ведь есть же во всем этом какой-то смысл?
— Горький дым моего одиночества, — сказал он вслух сам себе.
