– Смотри, Иохим, смотри! Как нравится нашей девочке… Подбрось дров… пусть ей будет тепло… смотри, какие у неё реснички! Она будет первой красавицей в Капернауме… Какие сильные у неё ручонки, она будет лучшей хозяйкой… пожелай благоденствия свой дочери, мой любимый Иохим…
Но молодой суконщик, счастливый отец Ревекки, не услышал просьб своей юной жены. А может быть, он окончательно поглупел от домашнего счастья, щедро отсыпанного ему его Господом. Или был ещё так ослепительно молод, что ни одна светлая надежда в его душе не успела остыть и превратиться в белый и серый пепел?
Но Иохим уже твёрдо усвоил, что он муж и отец, и прежде всего иного не должен забывать о своём авторитете. И он погасил глупую и щедрую мальчишескую улыбку. И проворчал притворно-угрюмо, степенно вороша поленом очаг: – Накрой ей лицо, Мария, вдруг искра обожжет её и… не пора ли её кормить?
Мария, спрятав улыбку, кивнула. И бережно прикрыла свободным концом пелёнки широко распахнутый взгляд Ревекки, не знающей ещё, чью речь она слышит. И не знающей, что это было речью. И что та состоит из слов…
Девочка не знала, что такое слова… но клочковато-протяжные звуки не таили угрозы, и Ревекка не испугалась, ибо прежде уже слышала их, просыпаясь в утробе…
Она ошалела от любопытства. Заворожённая, попавшая в этом мир впервые, забыв о голоде, она пялилась на гигантский пляшущий огонь и великана, кормившего его с руки. И закопчённую балку, и потолок… Всё было огромным… И восторженно пискнула крошечная Ревекка… Но огромное тёмное покрывало стало падать ей на лицо, закрывая чудесный мир, в который впустили её Иохим и Мария. И Ревекка заплакала…
Покрывало упало.
– Кто так бросил?
Ревекка оглушительно заревела…
Великан, кормивший огонь, испуганно обернулся. Вся степенность слетела, как пух. Ледяным сквозняком отцовской тревоги обдало Иохима:
– Она не заболела?!!!Мария с улыбкой покачала головой: – Она просит защиты… она испугалась… не ворчи при ней так грозно, мой любимый Иохим…
Мария, отвернувшись от очага, приоткрыла Ревекке лицо и склонилась над ней. И обволокла её своей любовью, своим сиянием, и дала ей смуглую, с вишнёвым соском, набухшую грудь. И не ведая, что за сияние так надёжно обволокло её, Ревекка приняла его, как самою себя… …ей уже не было дела до того великана. Давясь, торопливо вглатывала она молочный сок своей жизни, жадно требуя всю его силу, его тёплую густоту, не понимая, откуда течёт и, принимая всё без остатка…
Молодой суконщик с достоинством отвернулся. Не пристало мужчинам влезать в женские заботы.
Прилипнув к обрыву, ящер захлопнул пасть. Он посмотрел назад, и в щелевидном его зрачке, схожим с наконечником, отразилось заходящее солнце. Не мигая, он наблюдал, как прямо в него несётся громадный метеорит, чьи размеры стремительно вырастали, отражённые в наконечнике. Ещё миг, и зрачок переполнило, заслонив оранжевый шар.
Камень расплющил ящерку над головой Ревекки. На холщёвый мешок брызнуло зелёной и жёлтой слизью, ошметками голубоватой кожицы. Всю стайку ящерок испуганным веером снесло со стены. Толпа, качнувшись, выдохнула и поддалась вперёд…
… и взревела!
И снова засновали меж достойными сынами Израиля дружелюбные,
Вот один из
– Красивая, да? Представь, что ТЫ ласкаешь её, а не эта мокрица… – пренебрежительно ткнул в Цадока, упавшего на колени…
Долговязый жадно прислушиваясь, стал примериваться более тщательно… и кивал, кивал… а
– …Знаешь, как тосковала она? Как алчна была до соития, как раскалялось лоно её, пока рядом храпел этот облезлый пёс… и ничего! И никто!! И никому!!! А ты достоин, ты славный, ты чтишь Закон… а тебе не досталась! Чужой загрёб её сладость, ночной похотливый вор! Не ты, не ТЫ… убей её, УБЕЙ!!!
Долговязый с обидой метнул свой булыжник. Мимо!