Первая пьеса после двенадцатилетнего перерыва была «Новая гостиница», первое представление 19 января 1629 года. В ней, как уже говорилось, Ратленд выведен в образе Лавела. И вот как теперь пишет о нем Бен Джонсон: «Истинный джентльмен, солдат и ученый, склонный к меланхолии, поселился в гостинице. Когда-то хозяин с ним ссорился, а потом полюбил и даже стал глубоко почитать. О нем известно, что он был когда-то пажом графа Бофорда, воевал с ним во Франции, позже принимал участие в его ученых занятиях и был опекуном его сына. Он любит леди Фрэмфул, любви его споспешествуют хозяин гостиницы и горничная Пруденс. В прошлом он к тому же хорошо лицедействовал» [181].
Так виделся Шекспир Джонсону по прошествии почти двадцати лет после его смерти.
От той давней характеристики осталось только: «Он хорошо лицедействовал». Это был указательный знак: Ратленд-Шекспир мог изобразить кого угодно – таким уродился, талант, полезный для драматурга. Все, кто помнил и знал Шекспира, знали это его свойство. Интересно, что в пьесе оно не проявлено – ружье, которое не выстрелило. Теперь уже Джонсон видел и меланхолию Ратленда, и его занятия науками, и участие в военных походах на суше и на море под водительством Эссекса. Знал он и то, что сын казненного Эссекса был единоутробным братом жены Ратленда и потому волей судьбы попал под его покровительство.
Да еще в пьесе опять возникает проблема платонических отношений. Так что пьеса старика Джонсона была чем-то вроде объяснения: когда-то они ссорились, – а они действительно ссорились, – но по прошествии лет он стал высоко почитать и любить своего поэтического соперника.
Из этих сопоставлений очевидно, что почти во всех комедиях (кроме «Поэтастра», «Новой гостиницы», «Леди Магны» и «Печального пастуха») Джонсон осмеивает одного и того же человека: своего противника в молодые и зрелые годы Ратленда-Шекспира. И в вышеназванных четырех пьесах выведен тот же человек, только в них Джонсон рисует его другими красками.
Бен Джонсон, человек с характером, обиды не прощал долго, но был умен, образован, дружил с просвещенными, высоко-благородными людьми. И в старости, оглядывая прошлую жизнь, он многое переоценил, а главное, свое несправедливое, субъективное отношение к Шекспиру. Но комедии «Новая гостиница» и «Леди Магна» не были приняты зрителями. У них на то была веская причина: они помнили «Дьявола, выставленного ослом» и все, что с ней связано.
Джон Донн и Бен Джонсон так никогда и не помирились, несмотря на пьесу, а может, именно из-за нее. Джон Донн хорошо знал цену поэтическому гению Шекспира; умный, глубоко верующий, раскаивающийся и очень талантливый, он был теперь пастырь человеческих душ, не ведающих, что творят, и он вряд ли одобрил глумление Джонсона. Поступок этот был тем более отвратителен, что оплеванный им персонаж уже четыре года отдыхал от земной скверны в райских кущах, и безбоязненно глумиться над ним можно было сколько душе угодно. В комедии Джонсон перелагает вину совратителя на мужа, который заключил с приятелем дурацкое пари, уверенный в добродетели жены, и тем самым толкнул его на путь обольщения. Примечательно, что Джон Донн не участвовал в Честерском сборнике среди поэтов, оплакивающих смерть Ратленда и его жены, хотя в это время уже вернулся из Франции. Тогда как для «Кориэтовых нелепостей», вышедших в 1611 году, он написал панегирик, правда, весьма иронический, но приоткрывающий для будущих исследователей загадку «Шекспира».
Так что Шекспир жил в пьесах его современников. Надо только поискать со знанием дела и уверенностью в том, что он непременно там есть, как в загадочной картинке.
Что-то вроде пари, возможно, действительно имело место. И в «Цимбелине» есть похожий сюжетный ход: коварный замысел Якимо родился из-за пари, заключенного между ним и Постумом, мужем Имогены. Добавлю, что Якимо, увидев Имогену, был потрясен ее красотой и скромностью и называет ее птицей Феникс [182]. Комментатор пьесы останавливается на этой строке, говорит, что образ удачен, ведь Имогена в пьесе гибнет и воскресает, и отмечает «птичий» символизм пьесы. Он пишет: «Миф о птице Феникс рождает в воображении множество побочных смыслов, и их можно вычитать в “Цимбелине” – в той или иной степени, в зависимости от вкуса. А это опасно – как бы не возник слепящий туман мистицизма.
