Английский шекспировед и литературный критик Дж.Р. Найт в книге «Обоюдное пламя», анализируя стилистику «Песен Голубя», приходит к выводу, что они очень напоминают сонеты Шекспира, и заключает: их поэтическое достоинство столь велико, что, возможно, «к ним приложил руку» Шекспир [190]. Анализ тщательный, со множеством параллельных мест не только в сонетах, но ив пьесах Шекспира. И вот как оценен его вклад в шекспироведение [191]: «Среди множества публикаций его поэтический и символический подход к Шекспиру лучше всего виден в книгах “Огненное колесо” (“The Wheel of Fire”, 1930), “Тема империи” (“The Imperial Theme”, 1931), “Корона жизни” (“The Crown of Life”, 1947)».
Действительно, можно ли назвать уподобление «Песен Голубя» сонетам Шекспира иначе как «символический подход»?
Интересно сравнить «Цимбелин» и с комедией Джонсона «Дьявол выставлен ослом».
Это работа будущих исследователей. Но одно уже и сейчас ясно: прав, верно, был великий шекспировед Эдмунд Мэлон, который почти во всех пьесах Джонсона видел злобные нападки на Шекспира.
Таким образом, у нас две версии. Одна – графиня верна мужу, все дело в безумной ревности мужа, а то, что Ратленд был очень ревнив, мы знаем со слов Бена Джонсона и еще из письма, в котором автор спрашивает, неужели графиня Ратленд не будет на свадьбе третьего графа Эссекса, ее единоутробного брата. Ратленд не любил отпускать графиню в Лондон, хотя сам он много ездил, что известно и из сонетов, и, опять же, от хорошо осведомленного Бена. Эта версия находит отражение в пьесе Форда «Разбитое сердце», в поэтическом сборнике Честера «Жертва любви, или Жалоба Розалины», в пьесе Джонсона «Дьявол выставлен ослом». И в шекспировских «Зимней сказке» и «Цимбелине». Заступается за Елизавету-Феникса и поэтический памфлет Уизера «Судебное заседание на Парнасе».
И другое мнение: графиня действительно дала повод ревновать. Это мнение Хейвуда, которое он и выразил в своей пьесе; его подкрепляют «Дополнения» Кэмдена с вставкой Филипота в разделе эпитафий. Как оно было на самом деле, знать никому не дано. И не надо.
Было и прошло, и быльем поросло.
Такая реконструкция прошлого стала возможна только потому, что у меня спала с глаз повязка мифа, и Шекспир как человек стал виден вполне отчетливо.
Ратленд почти до самого конца не мог управлять страстями, одна из них – ревность. О том, что разум, с летами рождающий мудрость, все-таки помог ему с ней справиться, свидетельствует его последняя пьеса «Буря». Все трезво рассмотрев в себе, в своей душе, во внешнем виде (читай первую элегию «Ревность» Джона Донна) – он страдал избыточным весом, передвигался по дому в кресле-каталке, – переоценив все поступки, начиная с юности, он всех простил, чему помогла присущая врожденная участливость (эмпатия), и буря страстей унялась у него в сердце. Высшая мудрость осенила душу. И ему померещилось – он не поэт больше, существо, подобное Творцу. Сравните последние монологи Просперо с монологом Бога в великой «Книге Иова». И Шекспир создал Просперо – главная и последняя его ипостась. Только Бог творит непостижимой человеку силой, а Просперо творит силой искусства. Сила эта божественного происхождения – «искра Божья», и Шекспир это знал.
И все же сам-то он был всего лишь человек, и, освободившись от страстей, по его мнению, утратил и поэтическую мощь. Потому и расстался с атрибутами своей божественной (волшебной) силы. А без нее жизнь не имела смысла. Он, как видно, предчувствовал близкую смерть. Вот почему так волнуют последние монологи Просперо. Ариель – его собственная духовная эманация. Это он говорит сам с собою. Но передать простыми ясными словами то, что томило в минуты сочинения «Бури» ум и душу Шекспира, невозможно. Это постигается духом на уровне мистики. И, конечно, об этом гениально написал Генри Джеймс в статье о Шекспире, которую уже давно пора перевести.
Напомню, что в январе 1612 года графу Ратленду понадобились для своих работ две небольшие серебряные пластинки с двумя застежками – так застегивались тогда книги.
Через пять месяцев графа не стало.
Конец отступления.
Миф оказывает и иные, не столь вредные и более мягкие, воздействия, но все они отрицательного свойства. Только переродившись в утешительную сказку, миф перестает быть социальным и разрушающим психику злом. Утешительная сказка – санитарная мера, панацея от депрессии, угрюмости, психического расстройства, да и просто от неискоренимой иронии.
Миф, к счастью, имеет возраст, чем он старше, тем упорней и разрушительней, но в конце концов под напором накапливаемых исследователями фактов теряет силу, дряхлеет и, как все на свете, разрушается и гибнет. Мы сейчас присутствуем при расшатывании, размывании мифа о Стратфордце.
УИЛМОТ
