Мы действительно не найдем ничего интересного, читая и перечитывая материал, который Шекспир использовал для своей пьесы. Поэт не станет для нас ни на йоту, ни хуже, ни лучше, ни более постижимым… Мы начинаем понимать все более отчетливо, как Шекспир сознательно компоновал материал, находившийся у него в руках, точно зная, какие куски пьесы надо разъять и какие сложить вместе. Возьмите первую сцену, с каким искусством построен кажущийся пустячным разговор, который вводит нас во всю пьесу, как безупречно изображены Беатриче и Бенедикт и их отношения всего в нескольких словах».
Сравнение Винцентия Ладислава, героя пьесы герцога Генриха Юлиуса Брауншвейгского, с Бенедиктом Шекспира, разумеется, вызвало вежливый, но не без некоторого сарказма, протест у английского комментатора, он даже привел критику в адрес Германа Гримма немецких шекспироведов: «Such criticism verges on the ridiculous» [220] Протест этот понятен и объясним. Для Довера Уилсона и немецких шекспироведов-ортодоксов Шекспир – это Шакспер из Стратфорда. И, конечно, никаких связей между ним и немецким герцогом нет и быть не могло. Пьеса герцога Генриха Юлиуса вышла в 1599 году, разумеется, на немецком языке. Комедия Шекспира «Много шуму из ничего» – в 1600м. Как когда «Винцентий Ладислав» мог попасть в руки Шекспира? Этот вопрос перечеркивает предположение Гримма: нет смысла даже вникать в него. Тем более что, доказывая свою мысль, Гримм привел только одну параллель, вывеску на снятом слугой доме, других примеров в подтверждение того, что Бенедикт – благородный вариант Ладислава, он не дал.
А напрасно почтенные комментаторы, пожимая плечами, отринули это наблюдение Германа Гримма, замечательного писателя и литературного критика, сына одного из братьев Гримм Вильгельма. Его главное произведение «Жизнь Микеланджело» – превосходная монография о политической и социальной жизни эпохи, в которой жил художник. Вышеприведенный отрывок – из книги «Пятнадцать эссе» 1875 года. Широко образованный писатель, историк, занимающийся сравнительной филологией, исследователь природы художественного творчества, он вряд ли отдал бы на суд читателя наблюдение, способное вызвать улыбку. Не надо забывать, что именно немецкая литературная критика вернула англичанам Шекспира. Дисциплиной ума немецкие ученые – философы, психологи, социологи – обязаны Канту и Гегелю, и просто так, схоластической учености ради, высказать столь ответственное предположение (Ладислав – это Бенедикт) Гримм, конечно, не мог. Он не стал подкреплять свою мысль многими примерами, видимо, потому, что сходство бросалось в глаза, и любой, кто взялся бы сравнивать пьесы, непременно его увидел. Для него это было очевидно.Но мысль ученого на этом не остановилась. Гримм подметил еще кое-что: на немецкую пьесу оказало влияние итальянское скоморошье искусство, ее герой Ладислав, по его мнению, – истинный «Капитано», бахвал, трус, вечно попадающий в смешные положения.
И он стал развивать эту идею, иллюстрирующую взаимодействие и взаимопроникновение культур. Возможно, его наблюдение справедливо, и есть какие-то общие черты у типажа итальянской народной комедии и героя пьесы Юлиуса Брауншвейгского. Но ведь Ладислав хвалится не столько своими военными подвигами, сколько несравненными качествами придворного: он и музыкант, и танцор, и дуэлянт, а уж охотник – другого такого не сыщешь. И, понятное дело, покоритель женских сердец. К великому сожалению, я не читала этой пьесы, даже не держала в руках [221]. Но Гримм тоже был стратфордианец – и здесь миф сыграл свою злую роль, – и он мог только подметить сходство двух персонажей и еще раз восхититься талантом Шекспира.
