Ну, а у меня был бы еще один выход – села бы писать биографию этого дивного человека, так близкого мне по духу, если, конечно, сбросить со счетов особенности той давней эпохи.
ВСТАВНОЙ ОЧЕРК
СПЛЕТЕНИЕ ИСТОРИЧЕСКИХ СЮЖЕТОВ ВО ВРЕМЕНИ И ПРОСТРАНСТВЕ
И, глядя на тебя, пустынная река,
И на тебя, прибрежная дуброва,
«Вы, – мыслил я, – пришли издалека,
Вы, сверстники сего былого!»
…
Но твой, природа, мир о днях былых молчит
С улыбкою двусмысленной и тайной…
Природные – живые – свидетели прошлого молчат. Рукотворные же свидетельства изредка оказывают милость, и мы становимся очевидцами самых неожиданных исторических связей, отчего прошлое приобретает стереофоническое звучание.
Барон Мюнхгаузен не случайно вкрался в повествование. Дотошные немцы нашлитаки ниточку, которая связывает сочинителя небылиц Ратленда и немецкого барона, всемирно известного враля. Перечитайте его записки и вместе «Кориэтовы нелепости», а заодно комедии Бена Джонсона («Всяк выбит из своего нрава», «Празднество Цинтии», «Лис, или Вольпоне»), и вы наверняка заметите, как много общего между россказнями барона, байками Кориэта и выдумками героев упомянутых выше комедий – Пунтарволо, Аморфуса, сэра Политика. И не столько в сюжетном отношении, сколько в их подаче и характере рассказчика.
Исследователи историй барона Мюнхгаузена обнаружили в них различные сюжеты – бродячие, библейские, почерпнутые из исторических хроник, сказок «Тысячи и одной ночи», у античных авторов (Лукиана, Овидия), отзвуки различных легенд, литературных и религиозных, и народных преданий.
Ратленд-Шекспир, как его изображает Бен Джонсон и как он сам себя являет в «Кориэте», по части басен был неистощимый выдумщик. Сравнить Ратленда с бароном Мюнхгаузеном подтолкнуло меня предисловие к тому вариоруму «Много шуму из ничего» из обширно комментированного собрания трудов Шекспира [216].
Вот что я там прочитала:
«Имена нескольких английских комедиантов, путешествовавших по континенту, найдены, теперь надо узнать, какие пьесы они играли. И тут обнаружился любопытный факт.
Сомнений нет, пьесы этих комедиантов нигде не публиковались, но обнаружились германские пьесы тех самых лет, когда английские труппы бродили по Германии, чьи названия и сюжеты сильно напоминают не только пьесы, шедшие тогда на английской сцене, но даже сочинения самого Шекспира. Среди самых ранних несколько написаны герцогом Генрихом Юлиусом Вольфенбюттельским (более известен как Брауншвейгский-Люнебургский).
В 1590 году герцог ездил в Данию, чтобы сочетаться браком с сестрой того короля, которому четырьмя годами ранее граф Лейстер отдал свою труппу актеров. (Еще одна сестра Анна была женой английского короля Иакова I. – М. Л.) Очень может быть – прошу прощения за навязшее в зубах наклонение! – что герцог увез с собой нескольких бывших актеров Лейстера. Как бы то ни было, но в последующие одиннадцать лет герцог Генрих Юлиус Брауншвейгский-Люнебургский написал много комедий, трагедий и трагикомедий, которые долгое время оставались, на мой взгляд, непревзойденными в тогдашней германской драматургии. Пьесы эти написаны явно под английским влиянием. В настоящем томе интерес для нас представляет только одна его пьеса – “Комедия о Винцентии Ладиславе”, в которой Герман Гримм, чье мнение достойно всяческого уважения, нашел прототип Бенедикта» [217].
Далее комментатор пишет, что из-за отсутствия места не может дать подробного содержания пьесы, и потому предлагает читателю краткую выдержку из комментария к ней д-ра Холланда:
