В этот приезд мне удалось немного поработать с рукописными документами. Это частный архив, который посетить можно только с разрешения герцога. В помещении нет письменных столов, кафедры, картотек. Но у меня было разрешение герцога, да и миссис Стейвли была очень любезна: в порядке исключения – все-таки гостья из далекой Москвы! – оставила меня одну среди стеллажей до потолка, на которых хранятся приведенные в порядок бесценные письма. Они были найдены в старой конюшне на голубятне, среди птичьего помета и истлевших косточек летучих мышей, еще в середине XIX века. Архив находится в этих самых конюшнях, превращенных в архивное хранилище. К моему огорчению, письма пятого графа стоят под самым потолком, высота которого пять метров, а может, и больше.
Лезть под потолок ни я, ни миссис Стейвли не смогли. У нее сломана нога, я – из-за немалого веса. Так что письма Ратленда-Шекспира оказались вне досягаемости. Но зато я поняла, что такое частный музей в замке старинного английского рода. Это не научное учреждение – возможность работать с документами зависит исключительно от доброй воли хозяина замка.
После смерти десятого герцога, моего знакомца, доступ к архивам был закрыт. Но я все, же посмотрела письма мастера Роджера Мэннерса, постельничего королевы Елизаветы и двоюродного деда нашего графа, в честь которого он и был наречен. Водяных знаков, подобных тем, что я нашла в Честерском сборнике в Фолджеровской библиотеке, на письмах Роджера Мэннерса нет. Честерский водяной знак, единорог с подогнутой задней ногой, ни в одном из собраний водяных знаков не значится.
Миссис Стейвли полдня занималась своим внуком, возила его к врачу, а я работала: служитель приносил огромные переплетенные тома с письмами, клал на что-то вроде высокого верстака, и я, волнуясь до помрачения рассудка, рассматривала вложенные в прозрачные чехлы письма четырехсотлетней давности, в которых Роджер Мэннерс сообщал матери юного лорда Роджера о его успехах, нуждах и проказах в Кембридже. Миссис Стейвли прислала мне завтрак – кофе, сандвич с сыром, салат и сладкую булочку, а потом вызвала такси.
Мы с ней тепло распрощались. И я поехала в Боттесфорд на могилу Шекспира.
И вот тут я испытала то мистическое переживание, какое испытал в стратфордской церкви Шенбаум.
Был теплый майский день, таксист привез меня на кладбищенский погост при старинной церкви. У меня оставалось всего десять фунтов – обратный билет в Лондон есть. Так что времени на осмотр совсем мало. Я опять очень волновалась и пошла сначала на скромное сельское кладбище, но тут же вспомнила, что могилу-то надо искать не под открытым небом, а внутри церкви. Церковь небольшая, сложена из серого камня, без шпиля, с башней в виде четырехугольной шахматной туры. В ней шел ремонт, и пол в дверном проеме был разобран; через темный провал переброшено несколько досок, поежившись, я вступила на них – снизу повеяло могильным холодом. Мне вдруг представилось, что доски сейчас провалятся, я окажусь в подземелье рядом с набальзамированным телом ШЕКСПИРА и вдохну в себя атомы его праха…
Благополучно вошла в полумрак церкви, освещенной цветными лучами витражей над алтарем. Вокруг меня парили призраки – Ричард III («Полцарства за коня!») и Жак-меланхолик – к ним у меня особое отношение. Я огляделась, в церкви никого, справа на столике – стакан с водой, тут же возвративший меня в жизнь моего века, текущую безмятежно за каменными стенами. Памятник я увидела сразу. Подошла к нему. Он был потемневший от времени, под резной аркой лежат одна над другой две скульптурные фигуры с молитвенно воздетыми вверх соединенными ладонями. На голове у Ратленда небольшая корона, признак родовитости. Не дай бог сюда ринутся толпы праздных людей, отдать дань не Великому поэту, а моде, сенсации. И нарушат вечный покой смерти. Таксист коснулся моего плеча. Мы вышли и окунулись в разлитое в воздухе солнечное сияние.
Потом, уже в Москве, я не раз возвращалась к пережитому тогда в церкви. И однажды подумала: а что если кто-нибудь когда-нибудь докажет, что Ратленд не имел никакого отношения к шекспировскому наследию? Был такой эксцентричный, щедрый до мотовства граф, несчастный в браке, любящий своих сестер и братьев. Оставил крупные суммы денег на образование племянников и племянниц, на строительство больницы для бедняков.
Своих детей не имел – брак был платонический. Любил театр, музыку, много читал, в том числе математические сочинения, знал Пифагора. Интересная фигура, но не поэт, не Шекспир. Не ученик и сподвижник Бэкона. И если это будет доказано, я или сойду с ума, или, вопреки всему, не отрину своей гипотезы. И она превратится в прекрасную сказку, которая будет утешать меня до конца моих дней.
И я поняла стратфордианцев. Поняла, что не расстаются они со своим мифом не изза высоколобого упрямства, не по глупости. А потому, что если вырвать у них из груди укоренившееся прекрасное растение, это наверняка убьет их. И они, сколько живы, будут на смерть бороться, отстаивая свою правоту.
