И вот этот поэт, который знал многие тайны, судя по другим стихам, поэмам и титульному листу одного из сборников, в 1603 году издает поэтический сборник «Микрокосмос», где на странице 215 имеются такие строки:
Players, I love ye and your Quаlity,
As ye are men that pass time, not abus’d:
And some I love for painting, poesy
W.S. And say fell fortune cannot be excused
R.B. That hath for better uses you refused:
Wit, courage, good shape, good parts and all good,
As long as all these goods are no worse used,
And though this stage doth stain pure gentle blood,
Yet generous ye are in mind and mood.
Перевод:
Актеры, вас люблю и ваше действо,
На сцене зря не тратите вы время.
А некоторых – за стихи, картины,
У.Ш. Нельзя, скажу, простить судьбу злодейку, Р.Б. Что лучшей доли вы не обрели:
Талант, отвага, статность – все прекрасно, Коль дар не потребляете во зло.
Хотя актерство честну кровь пятнает,
В вас благородство есть – в уме и сердце.
Из них ясно, что актер Уильям Шакспер действительно считался причастным к поэзии.
Следует учитывать, что понятие «poesy» тогда включало и драматургию. Джон Дэйвис был человек доброжелательный, его перо никогда не сочилось ядом. Он по-доброму относился к актерам, если, конечно, их ум, кураж, актерское обаяние, привлекательность не служили дурным целям. И его стих – бесспорное свидетельство, что в определенном кругу Шакспера полагали сочинителем. Дэйвис участвовал и в панегириках для «Кориэтовых нелепостей».
Его стихи там добрые и шутливые, и, конечно, Кориэт-Ратленд и Шакспер актер для него два разных человека. Так что в то время Шакспер был не столько актером, сколько театральным мэнеджером и каким-никаким, но все же поэтом. Известно (об этом упоминают все биографы Шекспира), что Фрэнсис, шестой граф Ратленд, заказал для десятой годовщины воцарения короля Иакова импрессу для турнира Бербеджу и Шаксперу. Бербедж нарисовал эмблему, Шакспер сочинил к ней стихи. Получили они за свою работу по двадцать два шиллинга.Что касается баллад, то Роберт Грин в упомянутой книжке «Миллион раскаяний» описывает такую сценку. Ее герой Роберто, университетский умник, сидит под забором и предается горестным размышлениям. К нему подходит нарядный актер, удивляется, что образованный человек впал в такое уныние. И рассказывает о себе, что когда-то писал баллады, но они вышли из моды, и теперь он переиначивает для театра пьесы драматургов. (Тут не могут не прийти на ум слова на памятнике: «Ведь все им написанное оставляет живущее искусство лишь пажом, служившим его уму».) Посему он приглашает впавшего в нищету «умника» сотрудничать с его театром. Шекспироведы до сих пор сомневаются, уж не Шакспер ли это склонил Грина писать пьесы для труппы Бербеджа. К этой книжице приложено письмо со знаменитой цитатой Грина, где впервые – во всяком случае, для потомков – упомянут Шекспир, потрясатель сцены.
ПОЭТ-ОБЕЗЬЯНА И СТИХ НА ПАМЯТНИКЕ
На памятнике никакого намека на соавторство нет. Но это уже начало третьего десятилетия XVII века, в глазах современников псевдоним прочно закреплен за одним участником – великим поэтом.
В Первом Фолио 1616 года Бена Джонсона, вышедшем через четыре года после смерти Ратленда, в цикле «Эпиграммы» (цикл состоит из стихов, написанных до 1612 года) есть стихотворение «Поэту-обезьяне» – эпиграмма LVI. В нем выражена та же мысль, что в стихах на памятнике, но не в столь лестной форме. Бен Джонсон по большей части точно адресует послания, они почти все хвалебные. Этот его стих – один из немногих анонимных. «Поэту-обезьяне» явно примыкает к группе эпиграмм XXX, XXXVIII, LXXVII – сюда можно отнести и X, – за которыми скрыт один персонаж, что отмечают многие комментаторы. В последних четырех эпиграммах слышна неприязнь, в эпиграмме LVI неприязнь перерастает в откровенную злобу, ирония здесь на грани глумления. Эпиграмма была написана лет за десять-пятнадцать до Первого Фолио Джонсона. Вот ее подстрочник:
Поэт из рода обезьян, бедняга,
Хоть признанным считается главой,
А ведь всегоИто он старьевщик, вор.
Торгуя краденым, так осмелел,
Что мы, обобранные им, сменили
На жалость гнев. Сначала клюнул (gleane) здесь,
А там стянул. Потом купил старье.
И вот уж пьесами богат и славен.
Он все хватает, выдавая ум
Чужой за свой. Скажи ему, махнет
Рукой, а вздор! Досужий простолюдин
Проглотит все. Кто первый написал,
Для вечности неважно. О, глупец!
Кто не поймет, где целое руно,
А где кусочки, сшитые в одно.
Ортодоксальные шекспироведы считают, что стихотворение это о Шекспире (Шакспере), но что Джонсон ничего нового о своем сопернике не сказал: общеизвестно, что Шекспир легко заимствовал и у своих современников-англичан, и у древних авторов, и у итальянцев. Значит, для них поэт-обезьяна – Шакспер, великий драматург; Джонсон и в самом деле говорит о нем: «Would be thought our chiefe» – признанный глава.
