Но вернемся к исходной мысли: шекспироведы топчутся у открытой двери, ведущей если не к разгадке авторства, то к серьезному сомнению в авторстве Шакспера. А.С. Брэдли, углубившись в четыре великих трагедии Шекспира, пришел к выводу, что и герои в них, и ситуации из ряда вон выходящие. Герои – принцы, короли, военачальники; действие происходит во дворцах, замках, события связаны или с судьбой страны, или с частной жизнью общественно значимой личности. Так мыслить и воображать может только человек – плоть от плоти аристократической верхушки. Для русского литературного критика это бесспорно, это закон психологии творчества. Как же с этим справляется Брэдли, истинно глубокий и тонкий ценитель Шекспира? Я задалась вопросом, а что если бы он, закончив цикл лекций о шекспировской трагедии, тут же стал бы читать тем же студентам подробные лекции о жизни Шакспера, не приукрашивая ее спасительными мифами. Думаю, у слушателей наверняка возник бы вопрос, может ли человек, друживший с безжалостным ростовщиком, скупавший земли, дома, ячмень и ведущий долгие тяжбы с соседями и их поручителями, задолжавшими ему пару фунтов стерлингов, создать творения, великие в рассуждении нравственности, мировоззрения, психологической достоверности, пленяющие искренностью. То есть такие, что даются не только знанием и умением, но и чистейшим духовным богатст вом. Сравните русских писателей Толстого и Боборыкина – оба пишут о той среде, в которой росли и жили, пишут с замечательным знанием мельчайших подробностей жизни, и оба исповедуют одну мораль, не земную (бэконовское: истина – дочь времени), а ту, что дана свыше. Как же Брэдли сами-то спасался от проклятых вопросов? Вот начало его предисловия к лекциям:
«В этих лекциях я намереваюсь рассматривать четыре главные трагедии с одной-единственной точки зрения. Не буду говорить о месте Шекспира ни в английской литературе, ни в истории драмы… Оставлю нетронутыми, разве что слегка коснусь вопросов, относящихся к его жизни и характеру, к развитию его гения и овладению искусством…» [325] Действительно, серьезный исследователь не может не бояться копнуть жизнь Шакспера, ведь события никоим образом не сопрягаются с развитием творчества. И Брэдли лишь вскользь касается характера Шекспира. Но редкие и короткие его замечания чрезвычайно интересны.
Во второй лекции читаем:
«…Девять десятых явных ошибок в его пьесах не являются, по моему мнению, промахами вдохновенного гения, не владеющего поэтическим искусством, это огрехи великого, но небрежно пишущего автора. Нет сомнения, он часто писал в спешке и крайней усталости.
Он знал, что огромное большинство его зрителей не видят разницы между грубой поделкой и совершенным произведением. Он часто пребывал в унынии от того, что должен зарабатывать на жизнь, потакая их вкусам. Вероятно, в часы депрессии он бывал совершенно равнодушен к славе, и, наверное, в какие-то другие часы писание пьес представлялось ему пустяшным делом» [326]. Небрежности стиля, нестыковки событий, путаница имен, все это и правда есть у Шекспира. И Брэдли им дает частично верное объяснение. Но только за просчетами ему видится мелкий буржуа Шакспер с его «бизнесами», для которого писание пьес побочное занятие. А мне видится Ратленд, который был перегружен занятиями и подвержен приступам меланхолии – унынию и депрессии, и чья широта интересов поразительна, в чем нас уверяют авторы, воздающие хвалу Томасу Кориэту.
«Но подобные мысли и чувства умолкали в нем, – продолжает Брэдли, – когда он весь погружался в очередной сюжет. Чистая глупость вообразить, что, совершая “свой крылатый полет”, он искал “денег” или “славы” или преследовал какую-то еще земную цель: его единственно побуждала страсть выразить себя, сопровождаемая муками и восторгом. Тогда он становился одержим, ум и воображение его, должно быть, распалялись до белого каления, он, без сомнения, творил в состоянии furia (иступленного восторга) Микеланджело. И если что-то сразу не удавалось – ведь даже у него могли быть осечки – он снова и снова возвращался к написанному. Изумительно разнообразные характеры, конечно, не создаются в краткие минуты творческого накала. Мысль его наверняка неоднократно и подолгу над ними работала. Что же касается мелких несообразностей в сюжете, то тут он часто бывал небрежен. ‹…› Не будет ошибкой сказать, что ущербные куски не от избытка воображения, а, напротив, от его отсутствия, в неудачных местах вдохновение спит, и не только у Шекспира, но и у других поэтов. Стало быть, весьма вероятно, что у Шекспира не было свойства, присущего художникам, доводить до совершенства каждую строку. А ведь обычно большие поэты так не пишут. Возьмите Мильтона, Поупа, Тениссона. В их произведениях вряд ли найдешь хоть одну строку, которую можно бы исправить, а поэт оставил ее как есть. Никто не отважится сказать подобное о Шекспире.
