Продолжая свою речь, о. Иннокентий говорил так: «В Оптиной во все посты, а в Великий два раза: на первой и Страстной седмицах, вся братия без исключения должна была говеть — исповедоваться и причащаться, а кто желает, особенно старики, и чаще. Неотразимое, благодатное действие производила на всех исповедь и еще так называемая исповедь — откровение помыслов, каковая в Оптиной установлена была по четвергам. Один раз в неделю, именно в четверг, Старец никого из мирян не принимал, и этот день у него был назначен исключительно для монашествующей братии монастыря и Скита. Ангелоподобный Старец, облаченный в полумантию, в епитрахили и поручах с великой любовью принимал каждого, не спеша задавая вопросы, выслушивая и давая наставления. При этом он имел совершенно одинаковое отношение как к старшим, так равно и к самым последним. Все ему были беззаветной любовью преданы, и он знал до тонкости душевное устроение каждого. Бывало, после исповеди или такого откровения помыслов какая бы скорбь, печаль и уныние ни угнетали душу, все сменялось радостным настроением, и, бывало, летишь от Старца, как на крыльях, от радости и утешения. И действительно, это были незабываемые минуты не только для меня лично, но, как известно, и все его духовные чада испытывали подобное».
Монахине Таисии мы также обязаны сообщением слышанных ею еще в бытность ее в России рассказов шамординской монахини Александры (Гурко) — тоже духовной дочери старца о. Варсонофия. В миру она была помещицей Смоленской губернии. «Собрал однажды, — рассказывала мать Александра, — батюшка о. Варсонофий несколько монахинь, своих духовных дочерей, и повел с нами беседу о брани с духами поднебесными. Меня почему-то посадил рядом с собой, даже настоял, чтобы я села поближе к нему. Во время беседы, в то время, как Батюшка говорил о том, каким страхованиям бывают подвержены монашествующие, я вдруг увидела реально стоявшего неподалеку беса столь ужасного видом, что я неистово закричала. Батюшка взял меня за руку и сказал: “Ну, что же? Ты теперь знаешь?” Прочие же сестры ничего не видели и не понимали того, что произошло».
Другой рассказ матери Александры был такой: «Однажды я присутствовала при служении о. Варсонофием Литургии. В этот раз мне пришлось увидеть и испытать нечто неописуемое. Батюшка был просветлен ярким светом. Он сам был как бы средоточием этого огня и испускал лучи. Лучом исходившего от него света было озарено лицо служившего с ним диакона.
После службы я была с другими монахинями у Батюшки. Он имел очень утомленный вид. Обращаясь к одной из нас, он спросил ее:
— Можешь ли ты сказать: слава Богу?
Монахиня была озадачена этим вопросом и сказала:
— Ну, слава Богу.
— Да разве так говорят: слава Богу! — воскликнул Батюшка.
Тогда я подошла к Батюшке и говорю:
— А я могу сказать: слава Богу!
— Слава Богу! Слава Богу! — радостно повторил Батюшка».
Вникая во все эти дивные свидетельства, так и рвется из сердца: «Воистину слава Богу!»
Как у ног старца Макария был И. В. Киреевский, а у старца Амвросия — К. Н. Леонтьев, так у старца Варсонофия был Сергей Александрович Нилус (1862-1929), муж большого ума, многосторонней одаренности и пламенно любящего, верующего православного сердца. Ему Господь судил больше всех потрудиться в деле увековечения просиявшей святости в бессмертной Оптине. С благословения старцев Сергей Александрович с супругой поселился возле Оптины в доме, где ранее жил Леонтьев, и занялся исследованием неизданных агиографических материалов в монастырской библиотеке. Результатом его трудов появились дивные книги, свидетельствующие о духовной мощи подвижников на Святой Руси, а именно: «Сила Божия и немощь человеческая», «Святыня под спудом», «Жатва жизни. Пшеница и плевелы» и его оптинский дневник «На берегу Божьей реки»331, в двух частях (во второй дана его биография). В этом дневнике имя старца Варсонофия встречается нередко. Он был старцем четы Нилусов, их духовником, и они постоянно приходили к нему на благословение.
Иногда Старец поручал им отвечать на те письма, ответ на которые был прост и несложен. Таким образом, общение между ними не прекращалось.
В бытность Нилуса в Оптине пребывал там и вышеупомянутый о. Иннокентий, несший свое послушание и в монастырской канцелярии.
Делясь с нами своими оптинскими воспоминаниями, он упоминал и о С. А. Нилусе. «Часто приходилось мне, — писал о. Иннокентий, — помогать Нилусу упаковывать книги его сочинений и из домика, где они жили с женой, носить эти книги в иконно-книжную лавочку. Почти каждый день приходил Нилус к нам в канцелярию, беседовал, работал с нами. Помню случай, кажется в 1909 г., во время такой беседы канцелярский послушник о. Павел Крутиков сказал ему:
— Сергей Александрович, вы наводите на нас такую жуть: ведь сейчас в России ничего не ощущается, быть может, это и будет, но теперь нет основания так беспокоиться.
С. А. сказал:
