Плюнул на эти речи кощунник, выругался скверным словом и ушел со сходки домой. Путь ему лежал через полотно железной дороги. Задумался он, что ли, или отвлечено было чем-нибудь его внимание, только не успел он перешагнуть первого рельса, как на него налетел поезд и прошел через него всеми вагонами. Труп кощунника нашли с отрезанной головой, и из обезображенной головы этой торчал, свесившись на сторону, огромный, непомерно длинный язык.
— Так покарал Господь кощунника... И сколько таких случаев, — добавил к своему рассказу Батюшка, — проходит как бы незамеченными для так называемой большой публики, той, что только одни газеты читает. Но их слышит и им внимает простое народное сердце и сердце тех, — увы, немногих! — кто рожден от одного с ним духа. Это истинные знамения и чудеса православной живой веры; их знает народ, и ими во все времена поддерживалась и укреплялась народная вера. То, что отступники зовут христианскими легендами, на самом деле суть факты ежедневной жизни. Умей, душа, примечать только эти факты и пользоваться ими, как маяками бурного житейского моря, по пути в Царство Небесное. Примечайте их и вы, Сергей Александрович, — сказал мне наш Старец, провожая меня из келлии и напутствуя своим благословением.
О, река моя Божья! О, источники воды живой, гремучим ключом бьющие из-под камня оптинской старческой веры!...»344.
Эта книга была написана с целью противостать клеветникам старца о. Варсонофия, утверждавшим, будто он был отправлен в Астапово к умиравшему Толстому не в качестве доброго пастыря, а как правительственный агент с целью вынудить Толстого принести церковное покаяние. Вот как пишет Маклаков346: «Когда в Астапове Толстой умирал, и к нему приезжали туда представители Церкви, как будто для того, чтобы его в лоно Церкви вернуть, они им не были приняты... Из постановления Синода об “отлучении” для всех было ясно, что к умиравшему их приводило не христианское чувство, а желание представить свое посещение как покаяние Толстого, т. е. то же самое чувство, которое теперь диктует советским властям их старания добиваться от подсудимых признания. От Толстого такого притворства ожидать было нельзя»347.
Толстой покидает Шамордино в конце октября 1910 года...
«Вся жизнь Толстого, — пишет И. М. Концевич, — прошла в скитаниях по бесплодным пустыням отвлеченного разума, в напрасных поисках истины, и теперь, в последние минуты, он надеялся почерпнуть из этого благодатного источника той живой воды, которой так жаждала истомившаяся, мятущаяся его душа. Но не сбылись эти последние надежды».
Еще 30 октября вечером в Шамординой Л. Н. Толстой «жаловался на некоторую слабость и недомогание, но тем не менее 31-го утром, несмотря на дурную погоду, в сопровождении своей дочери и ее подруги В. М. Феоктистовой, приехавших к нему накануне, и Д. П. Маковицкого, который его сопровождал все время, уехал на лошадях в Козельск (18 верст оттуда по Рязанско-Уральской железной дороге по направлению на Богоявленск), чтобы далее следовать в Ростов-на-Дону... Ввиду лихорадочного состояния Льва Николаевича решено было оставить поезд и высадиться на ближайшей большой станции. Этой станцией оказалось Астапово»348.
Согласно цитированному выше протоколу, Толстой был уже так слаб, что с трудом дошел до кровати. Здесь он сделал разные распоряжения, и затем с ним произошел непродолжительный, около минуты, припадок судороги в левой руке и левой половине лица, сопровождавшийся обморочным состоянием.
По всем данным, те «распоряжения», о которых упоминает рапорт врачей, включают в себя и отправку телеграммы в Оптину с вызовом старца Иосифа. Но вызов Толстым Старца был скрыт толстовцами от русской общественности. Открылось это только в 1956 г., когда на страницах «Владимирского вестника» игумен Иннокентий рассказал подробно об этом. Как работающему в канцелярии, ему было известно все, что через нее проходило. Вот что он рассказывает:
