«Спустя немного времени по отъезде графа из Шамордина в Оптиной была получена телеграмма со станции Астапово с просьбой немедленно прислать к больному графу старца Иосифа. По получении телеграммы был собран совет старшей братии монастыря: настоятель — архимандрит Ксенофонт, настоятель Скита, он же старец и духовник всего братства монастыря — игумен Варсонофий; казначей — иеромонах Иннокентий; эконом — иеромонах Палладий; благочинный — иеромонах Феодот; ризничий — иеромонах Феодосий; уставщик — иеромонах Исаакий, впоследствии настоятель; иеромонах Сергий; иеромонах Исаия — бывший келейник старца Амвросия; заведующий больницей, монастырский врач — иеромонах Пантелеймон; письмоводитель — монах Эраст и другие. На этом совете решено было вместо старца Иосифа, который в это время по слабости сил не мог выходить из келлии, командировать старца игумена Варсонофия в сопровождении иеромонаха Пантелеймона. Но, как известно, окружением Толстого они не были допущены к больному, несмотря на все усилия с их стороны. Когда старца Варсонофия окружили корреспонденты газет и журналов и просили: “Ваше интервью, Батюшка!” — Старец им ответил: “Вот мое интервью, так и напишите: хотя он и Лев, но не мог разорвать кольца той цепи, которою сковал его сатана”».
Вызов Толстым Старца подтверждается и воспоминаниями служащего Рязано-Уральской железной дороги Павлова, напечатанными в «Православной Руси» (1956. № 11). Он рассказывает, что на станции Астапово служил буфетчиком добрый знакомый семьи Павловых — Сергей Моревич, человек пожилой, обликом похожий на Толстого и сам ярый толстовец, организатор кружка, ездивший с этим кружком ежегодно на сенокос в Ясную Поляну. Вот слова Сергея Моревича: «Факт посещения Толстым Оптиной Пустыни и вызова Старца был взрывом бомбы в толстовском кружке, который не мог выдержать этого удара и распался». Из этого вытекает, что телеграмма Толстого о вызове Старца стала общеизвестной среди служащих в Астапове, а затем и среди прочих служащих-толстовцев по всей линии железной дороги.
Не могла этого не знать и вся газетная пресса, но, очевидно, левая цензура решила это замолчать как факт, развенчивающий их божество...
Присланный властями на станцию Астапово жандармский ротмистр Савицкий совсем не разобрался в обстановке, и его донесения страдают ошибками и вымыслами... Не соответствует ни облику Оптинского старца Варсонофия, ни другим историческим данным и то, что Савицкий приписывает ему в своем рапорте. По его словам, о. Варсонофий написал письмо Александре Львовне, в котором он предупреждал, что никаких, способных волновать Толстого, разговоров о религии не будет и что если бы он услышал от Толстого только одно слово: «Каюсь», то в силу своих полномочий считал бы его отказавшимся от своего лжеучения и напутствовал бы его перед смертию, как православного. Все это неверно.
В действительности о. Варсонофий приехал именно для беседы с Толстым, на чем он и настаивал в своем письме к Александре Львовне после того, как он получил от нее отказ в просьбе допустить его к больному. Приведем его слова: «Почтительно благодарю Ваше сиятельство за письмо Ваше, в котором пишете, что воля родителя Вашего и для всей семьи Вашей поставляется на первом плане. Но Вам, графиня, известно, что граф выражал сестре своей, а Вашей тетушке, монахине матери Марии, желание видеть нас и беседовать с нами».
Беседа была необходима, потому что «когда человек вознамерится оставить богохульное учение и принять учение, содержимое Православной Церковью, то он обязан по правилам Православной Церкви предать анафеме лжеучение, которое он доселе содержал во вражде к Богу, в хуле на Святаго Духа, в общении с сатаной»349.
Таковы были взгляды о. Варсонофия на условия покаяния Толстого. Он их выразил в беседе с С. А. Нилусом, приводя слова старца Амвросия: «Как грешил на весь свет, так и каяться перед ним должен».
Как видно из этих слов, а также из приведенного письма, о. Варсонофий не мог и не собирался ограничиться одним словом «каюсь» в силу каких-то полномочий — очевидно, Синода, — как приписывает ему Савицкий.
Что касается свидетельства Савицкого, будто о. игумен «по секрету» сообщил ему, что он прислан Синодом, то теперь уже окончательно выяснилось, что это выдумка. По свидетельству Ксюнина в его книжке «Уход Толстого», изданной в Берлине после революции350, сам о. Варсонофий в Оптиной Пустыни в 1910 г. говорил ему о неправильности утверждения многих, будто он ездил в Астапово по распоряжению Синода.
Того же мнения придерживался и писатель Бунин в своем «Освобождении Толстого»: «Приказ из Петербурга выходит, таким образом, выдумкой», — выводит он свое заключение после разбора этого вопроса. «Но что было бы, если бы Александра Львовна допустила его (Старца) к отцу?» — спрашивает дальше Бунин. «Можно предположить примирение умирающего с Церковью»351, — полагает он. Будучи вольнодумцем, Бунин все же готов рассуждать беспристрастно.
