Феофан Прокопович о монашестве рассуждал по-протестантски, считая, что вести богоугодную жизнь можно и в миру, и часто указывая на лицемерие, суеверие, гордость, связанные, по его мнению, с монашеством. В этом отрицательном отношении к монашеству Феофан вполне сходился с Петром. «Можно сказать, что Петр в каждом монахе склонен был видеть праздного человека, готового при угодном случае сделаться бунтовщиком, Феофан — католика, возлагающего упование на свои личные заслуги»68.
В изданном в 1724 г. пространном «Объявлении о звании монашеском», написанном Феофаном, содержится резкое осуждение монашества. В духе этого «Объявления» написаны Феофаном Прокоповичем постановления о монашестве, содержащиеся во второй части прибавления к «Духовному регламенту» и сводящиеся к значительным стеснениям монашества.
Приведем некоторые из них: «Не принимать в монахи ниже тридесятаго году возраста; женщин моложе пятидесяти не постригать; скитков пустынных строити не попускати; монахам никаких писем, как и выписок из книг не писать, чернил и бумаги не держать».
По поводу этого последнего Гиляров-Платонов говорит: «Когда Петр I издал указ, запрещавший монаху держать у себя в келлии перо и чернила... духовенство должно было почувствовать, что отселе государственная власть становится между ним и народом... и старается разрушить... то взаимное доверие, какое было между пастырями и паствою»69.
В дополнение к постановлениям о монашестве был издан в 1723 г. следующий указ: «Во всех монастырях учинить ведомость, колико в них монахов и монахинь обретаются, и впредь отнюдь никого не постригать, а на убылые места определять отставных солдат»70.
Двумя указами управление монастырскими вотчинами было передано особому Приказу, а монахам было повелено выдавать жалованье. «Указы Петра I (ПСЗ. Т. 7. № 4455, 4456, 4572), Анны Иоанновны (ПСЗ. Т. 9. № 6585) и Екатерины II (ПСЗ. Т. 16. № 12 060) ограничивали число поступающих в монашество. Монастыри обезлюдели с отнятием земель и вотчин. Богатые обители обеднели до крайности, а средние закрылись. Во многих монастырях церкви нередко стояли без глав и крестов, крыши их прорастали мхом, келлии, подкосившись в сторону, стояли на подпорах, ограды были полуразрушенными»71. Отсутствовали иеромонахи, и приходилось приглашать белого священника. В монастырях доживали престарелые и больные, а иногда все «разбродились розно», и монастырь закрывался. В одном синодальном донесении говорится: «В монастырях монахов весьма недостаточно, в числе же наличных многие к употреблению в священнослужение и прочие монашеские послушания совершенно неспособные. Как в мужских, так и в девичьих монастырях таков же недостаток» (ПСЗ. Т. 11. № 8303).
Теперь монашество перестало являться идеалом общества, как было в Древней Руси, когда оно привлекало к себе одухотворенные элементы. Высшие слои общества увлекались идеями, принесенными с Запада; среди простонародья распространились всевозможные секты. Монашество же, обескровленное и обездоленное, в большинстве являет собою картину распада. Так, назначенный благочинным игумен Валаамского монастыря Назарий в 1795-1796 гг. жалуется на общее бродяжничество монашествующих. Но еще в 1786 г. и сам митрополит Гавриил делает распоряжение, чтобы монашествующие по дворам не шлялись. Настоятели смотрят на свою должность, как на источник дохода. Пьянство является общим бичом72.
Но вместе с тем в середине XVIII столетия при этом полном упадке и вымирании неожиданно наступают признаки весны. Так после строгой и суровой зимы вдруг начинают пробиваться из недр земли новые, молодые побеги свежей растительности. Пролился теплый благодатный дождь. Повеяло духом. Началось Воскресение. И яркая, благоуханная весна вступила в свои права.
Две сильные личности дали толчок этому возрождению: один — архимандрит Паисий Величковский за пределами России возобновляет учение о духовной молитве, другой — Преосвященный Гавриил, митрополит Санкт-Петербургский, создает питомники, откуда это учение могло распространяться. Переведенное Паисием Величковским и изданное митрополитом Гавриилом «Добротолюбие» послужило основанием этому движению.
Настоящий труд позволяет нам только вкратце коснуться того великого значения, какое имел Паисий Величковский для жизни всей религиозной России за два последних столетия. Повторим слова оптинского составителя его жизнеописания: «Мы, россияне, должны чувствовать излиянную на нас Промыслом Божиим через него духовную пользу не для одного монашества, но и для укрепления всей Православной Церкви»73.
Схиархимандрит Паисий, в миру Петр Иванович Величковский (1722-1794), сын священника, был, как он сам любил выражаться, «родимец Полтавский».
