змеюку-мать. Капли крови, как сакура. Сползшие трусики об-
нажают лес. Если жандарм захочет совокупиться с ее приоста-
новившей движение маткой, он лишь докажет перманентность
женской гибели, развоплощение и шовинизм во фрикциях
некрофила.
Он купил желтых роз, а я рассказала ему о ней. Он не от-
ветил и посмотрел в пустоту. Первое: его тело и душа были
разделены. Второе: его тело действовало рассинхронизировано.
Третье: даже его рука существовала пятью жизнями, по одной
на каждый палец. Мы никогда не могли сойтись. Только на
театральных премьерах нас принимали за любовников, краткий
миг Сатурна, и все вновь превращалось в какофонию. Человеч-
ность и неполнота делали его совершенным и недоступным… а
я вспомнила про Франка все. Эта мысль пришла мне вечером,
когда я смотрела в замочную скважину, в ее узости комната
казалась барочной и глухо-интимной, заколоченной изнутри,
гетто любви было подсвечено желтоватым бра, ощущение и
привкус миндаля, зубчатое движение возбуждения, мокнущие
внутренности и палец на половых губах, по часовой стрелке:
354
Нежность к мертвым
зубчатое движение зубчатого колеса. Я поняла себя живой в
тысяче возможных форм и пристрастий, лишенной формы,
голым содержанием, не способным жить без паразитации внут-
ри какого-либо скелета. К примеру, скелета моего отца.
Его вкусы медленно заполняли меня. Тусклые, как ушед-
шие поезда, просроченные билеты и заплаканные марки, муж-
чины дурной наружности приобретали во мне какой-то шарм.
Он всегда пил кровь патрициев. Заблудшие около желания
покончить с собой, они задыхались вакуумом его поцелуев.
Франк стоял на коленях, а я видела голую спину моего отца,
раздвинутые ноги, и грузного, монструозного героя пьесы по
имени Франк, обладателя медвежьей груди и седых зарослей,
его голова покоилась на коленях, пальцы моего отца, будто
отлиты лично Гильотом, все одухотворенно печалью. Мой сла-
бый стон разразился до кульминации, сразу после секунды,
когда огромная голова Франка поцеловала его тело там, где
под нежными слоями кожи начинает прослушиваться сердце…
это было как темнота, но и яркая вспышка, как желтые розы,
пропущенные сквозь жернов, как еще раз разорвать живот
беременной паучихе, вырваться из нитей собственной плоти,
только и всего.
Он ускорялся. Он доходил до первой космической скоро-
сти. Его чудовища и страхи оставались цельными. Мужчины
разбивали об него свои крупные лбы и прозябали в прошед-
шем. На каком-то этапе имена начали стираться, а позже —
даже ходить по кругу. Безудержная и скучная карусель его
неполноты.
В детстве я любила депо и заброшенные станции, как
центр отцовской раны. Эти аксис мунди мировой печали, за-
плаканные, клокотали во мне черными перепонками. Мутная и
слизистая вода выходила вместе со слезами во имя его потери.
Здесь я была к нему близко, как никогда, но и это чувство
тождественности утратило остроту с ходом времени. Теперь
мне было интересно другое: сужает ли он мышцы, чтобы им
было приятней? Говорит ли хоть что-то в процессе? И откуда
глупость этих его кукольных чудовищ в хитонах полночи и
звезд изверженного семени? Огромный Франк отдавался ему
шумно, одной рукой хватаясь за его шею, будто в поисках на-
дежды, его тело трепетало тонкими слоями жира, каждым сво-
355
Илья Данишевский
им волосом, широко расставленные ноги казались смешными;
вторая рука откинута назад, и пальцы мнут воздух. Здесь его
желание обладать. Незащищенность подмышек выражена крас-
нотой его крупных щек. Понимание, что его не любят — легким
дрожанием губ и актом самобичевания: у Франка болели зубы,
но он так и не обратился к дантисту. Мой с ним поцелуй дока-
зал, что Франк от мятежности грызет губы. Протестантского
борова с забытым именем он седлал, как опытный ковбой.
Боров был гол, но меж тем одет: в слизь избыточной потливо-
сти, стыдливое молчание и покров божественных суеверий.
Самое интересное мое открытие произошло осенью на фоне
французского неба. Оно редко бывает столь ясным и испол-
ненным звездами. Они трахались на стуле, мой отец насажен
на крупный стержень чернокожего джазиста, почти неразличи-
мого в темноте, его лицо скучно положено на восково-ночное
плечо, а рука делает вид, что треплет черные лопатки, на самом
деле она продолжает спокойно и меланхолично держать сига-
рету, выдохи дыма в черную кожу, полнота скуки и смерти.
Я не просил их дарить желтых роз, но кто-то из них ощу-
щал. А кто-то нет, и приходил без желтых роз. И те, и другие,
и какие-то третьи, вырванные за подобную категорию, всегда
уходили опозоренными. Получить от меня индульгенцию за
прошлое или до конца умереть — оставалось их ребусом. Берг
подарил мне аквариум с двумя образцами птицеедов. Выпуская
их на свое лицо и чувствуя прикосновение лап — было мисте-
