рией в честь Изиды. Разгневанный Берг, сухокожий немец с
размытой татуировкой амура, с крохотными легкими астматика
и большим, но опорожненным, сердцем дельфина, в ревности
схватил кухонный нож и обрезал обоим своим подаркам лапы.
Мистерии в честь Изиды прекратились. Закрылась и лавка
индульгенций или смертей для сухокожих Отелло с ягодицами
крохотных Амуров. Амур ам энде…
Она любит полдни, когда Сатурн спит, когда ее драматург
растянут в одиночестве на кровати, а рядом с ним дремлет
аспидного цвета тень давно умершего человека. Его лицо в
молчаливой мудрости, в красоте морщин, в парижском солнце.
Черный гриф его груди, спутанные мышцы под бледной кожей.
На нем не отображено количество мужчин, они словно не оста-
356
Нежность к мертвым
вили отпечатка. Он пишет пьесы о чудовищах, творя чудовищ
методом редукции, иногда они образованы из его любовников:
чернокожий каннибал или старуха, обтянутая мужской кожей,
– притчи на грани гротеска, которые никогда не пугали ее,
даже в детстве. Но ее пугает, что на нем не остается следов,
растяжек и каких-либо упоминаний о прошлом. Все уходит
незамеченным. Стальной вор не хочет похищать его волю. А
она помнит всех, и тело помнит всех. И от этой грустной и
волчьей мысли надо спрятаться куда-то в него, но его сердце
уже занято, и его постель уже занята: он и аспидно-черная
тень. В такие полдни ей хочется вернуться в депо, к поездам и
перегоревшим лампам.
Мы говорили о Франке только иносказательно. В субботу,
в 17:34 по кухонным часам я сказал: «Беги от осознания, чело-
веческая глупость черпает счастье исключительно в колодце
себя, глупый отделяет человека и божественное, божественное
и грех, а тот, кто додумается, что греховное не может сущест-
вовать, потому как все мы существуем в круге бога, будет сра-
жен. Природа тщательно хранит свою тайну и метит познав-
ших несчастьем. Не знай, что грех тождественен божеству, что
все греховное выдуманное им, а не человеком, потому как че-
ловек не достаточно развит для собственных изобретений, не
знай и все должно сложиться…»
Он всегда пил кровь патрициев. Пил и молодел от ее жара.
А я пила кровь уже выпитых им патрициев, и старость набира-
ла вес. Это было похоже на беременность, самое чудовищное
состояние из всех возможных. Что-то пробиралось в мою по-
лость, жило своей жизнью меж складок, а он не замечал, уско-
ряясь и ускоряясь. Его вторая космическая скорость, когда
любовников уже не было, когда перегрета необходимость в
сексе, должна была вывести его на новый круг. Он должен был
пробить собственную точку «А» и вернуться к изначальному.
Это означало замужество. Букет желтых роз его палисадника.
И я — превращенная в падчерицу. На новом витке будет тот,
кто отвергнет меня, и тогда он выйдет замуж, тогда я вся трес-
ну, выпаду на Сан-Женев, мои внутренности, как крохотные
змейки, какой-то жандарм заставит мой труп отсосать, и един-
ственное, чем обладает женщина — интуиция — крутило крас-
357
Илья Данишевский
ную лампу и било набатом, что время перемен уже почти здесь,
в этой точке, когда он двигается сверхбыстро, он вернется
сквозь все пространство — назад во времени, чтобы снова
встретить свою любовь. Любовь возможна лишь в коридоре, в
конце которого горит свет смерти. Мертвая падчерица, чьи
змеи расползлись по асфальту.
Иногда мне снится: желтый от печали палисадник, разре-
занный надвое поездом.
Гений не может быть доволен собой. В редких случаях это
идет из пунцовых детских травм или комплекса вины, синдро-
ма дефицита внимания или кокетства. Чаще, если мы действи-
тельно мыслим об ангельском гении, мы имеем дело с другим.
Полнота знания о себе, воспоминания о плацентном существо-
вании, невозможность переиначить прошлое, необратимость
процессов, книжное излишество. Некоторые углы выпирают за
рамки гениальной жизни. Садовые ножницы. Некоторые слова
препятствуют авторской воле и принятию своей гениальности.
Так влюбленным тошнотворна мысль о повторном опыте люб-
ви, зато стремление к самоуничтожению — нормально. Главный
герой собственной жизни стыдится вчерашнего и затмевает им
завтра. Палисадник разрезан поездом садовых ножниц. Само-
ощущения себя на унитазе или в утренней тошноте — парали-
зуют. Знание в себе отца или предателя внутренне дискредити-
рует. Похвала — садовые ножницы над желтой печалью гения.
Он всегда приписывал им непонятную значимость, облекал
в знаки. Франк — был и Франком Иосифом и смутным при-
зраком Франкфурта-на-Майне, а она гналась за разгадкой,
печать эпигона, дарующая легкие гонорары, приводит к преж-
девременной старости и поразительным глубинам самоанализа.
Неделю назад он читал «Иосиф и его братья», женщина скину-
лась на Сан-Женев, а еще Франк, который Иосиф, и поэтому
когда он разрезал кухню «его зовут Иосиф, у него свой роза-
рий в Кёльне, мы познакомились на вокзале», она что-то ухва-
