этом ДРУГОМ Комбре Гертруда двигается сквозь толщу своих
воспоминаний о том, как было ТОГДА, 15 мая, пятнадцатого
мая, когда Джекоб отошел после дороги вот в этот домик, и
действительно, вывеска WC, старомодная цепь, обхвати ее и
воды унесут, далеко унесут тебя, и вот она одна и смотрит
вокруг, тогда цвели деревья, какие-то деревья, и она разгляды-
вала этот город, и ей уже было больно, до того этот город, этот
Комбре во Франции был упоительным, ей было больно, ведь
Комбре как бы и создан для того, чтобы дарить счастье, а затем
растворяться, сворачиваться в клубок на дне памяти и трево-
жить оттуда своими стеклянными нотами; будто бьют по стек-
лу… Джекоб сказал «пошли, пошли, надо посмотреть город, вот
здесь Пруст разглядывал закат, надо же!», они держались за
руки, какой славный город, упоительное солнце было на его
щеках, на его щеках и на стенах города, Гертруда смотрела на
его щеки, ей не верилось, что хозяин этих щек принадлежит
ей… она чувствовала, что Комбре утекает от нее даже в первый
день, что Комбре уже удаляется, становится на секунду-минуту
и час дальше от нее, отрывает себя по кусочкам, и Джекоб
отрывает себя по кусочкам. Она уже знала, что он любит муж-
чин, одного или множество, только не ее… – там, в Комбре она
впервые поняла, что когда-нибудь все эти счастливые минуты
останутся в прошлом, что они даны ей лишь для того, чтобы
оглядываться, чтобы оглядываться к ним и «где вы! Всей си-
лой творчества я к вам кидаю свои воспоминания, свои письма
362
Нежность к мертвым
в бутылках!», вот в этом доме, где плющ, где плющ, на втором
этаже они жили ровно две недели, и пили на завтрак вино,
вино и ели круасаны, иногда занимались любовью на прогре-
той солнцем постели, и тогда она могла видеть каждый край
его тела, каждый необрезанный угол, тогда они могли быть
ближе, чем когда-либо, здесь, в Комбре, в городе утонувших
слов.
В Комбре нет электричества, почему-то, к вечеру зажигают
масляные фонари. Все эти улицы, столь изученные за две не-
дели, улицы поцелуев, улицы нежных объятий, все кафетерии с
утренним кофе, все магазины с сувенирами и утренним хлебом,
все это с отпечатками нашей памяти, все это внезапно возвра-
щающееся к нам сквозь столетия намеком, теперь снова перед
Гертрудой — пустое, закрытое, состарившееся. Этот город не
вспоминает Гертруду, он похож на ослепшего пса, легшего
дожидаться смерти рядом с морем. Все крыши спят; а где те-
перь ты и кому целуешь спину, кому твои нежные объятья и
твои поцелуи? Кому ты открываешь новые города и кому ми-
нуты счастья? — кому после минуты воспоминаний и горя?
Здесь, в мутноводье, куда смерть приплывает на нерест, Ком-
бре абсолютно пуст, и над ним не горит солнце. Здесь ничего
нет для Гертруды.
Наконец, она видит его. Вольные куртизанки называют его
Марсель33. Его белая кожа обвивает стены церкви, Марсель
спит между вишневыми деревьями, сотканный из огромного
количества тел, он огромной змеей обвивает стены, он заполня-
ет собой содержимое церкви, тысячью своих рук удерживает
решетки на окнах, хватается за землю, удерживает равновесие…
в жизни Марселя существует только дождь, он — это душевно-
больной ребенок, чье приближение приносит ночные кошмары;
выбеленная кожа последовательно соединенных тел тихо дро-
33 На мой взгляд, я даю очень однозначные ответы всем своим
претензиям и потугам; скажем так, Гертруда презрительно относится
ко всему, что было мною сделано, и она как бы признается — от моего
имени — в полнейшем отчаянии.
Я не собираюсь здесь или приватно — с тобой — обсуждать мои
моральные состояния, но ставлю перед тобой вопрос о подобной —
финальной — трактовке Миз М., ее завершающем штрихе. Ясно ли это
в достаточной мере?
363
Илья Данишевский
жит от неведомых снов, текущих внутри этого скроенного ве-
ликим инженером конструкта. Гертруда разглядывает, как ног-
тями он рвет сам себе кожу, погружает в себя пальцы, затем
погружает до запястья в раны, затем резко выдергивает руку, и
рана сразу же зарастает. Конец его нескончаемых сегментов
прячется в церкви, там Герти держала руку своего возлюблен-
ного, и они слушали проповедь о… о чем-то; она знает, что все
уже позади. Все, что когда-либо было, уже уничтожено, уже
стало частью Марселя, забытого мальчика с пробоиной в чере-
пе… ничего уже не будет, все будущее уже расчерчено и утрам-
бовано Арчибальдом. Гертруда стоит рядом со спящим чудо-
вищем, и считает — чтобы на чем-то остановить взгляд, чтобы
отпустить себя — его сегменты, эти мужские, женские и детские
тела, поясница женщины рожает шею ребенка, поясница ребен-
ка заканчивается шеей дородного мужчины, поясница дородно-
го мужчины уходит в шею жилистого подростка, подросток —
женщина,
женщина-женщина-мужчина-ребенок-мужчина-
мужчина-женщина-женщина-мужчина и так, кажется, до беско-
