чала и не жаловалась на боль, а потом аппендикс лопнул и
70
Нежность к мертвым
забрызгал горячим гноем полость желудка и опалил все внут-
ренние органы. Может, тогда было повреждено и сердце. Вы-
глядывая в окно, она все еще продолжала видеть этих влюб-
ленных и думала, что они притворяются и играют сами с собой
так хорошо, что уже — верят.
Она никогда ничего не чувствовала. Только это желание,
чтобы день поскорей закончился, и начался другой, и он по-
скорей закончился, и начался третий, и все. Где-то там за этой
вереницей наступит Все.
Первый выуживал трупы, и говорил, что два мертвеца вен-
чались глубоко под водой, а он не мог подцепить их багром;
второй – что-то об апатии, а третьим был Нико, с которым
бессмысленно, зато сегодня как с мужчиной, а завтра как с
женщиной.
Может, в других городах, где дождь имеет свойство закан-
чиваться, все иначе. Но она существовала только здесь, и в
городе всегда дождь, чайки и прохожие всегда мокрые, этот
вечный запах промокшего, сырых церквей и сырой веры. К
кошмарной ночи все прячутся, и потом все повторяется. Но
миз М. даже в эти ночи, когда Богу снятся кошмарные сны, не
боится. А она бы хотела хотеть бояться, но не хватало сил;
никогда не хватало сил захотеть хоть чего-нибудь, трюфелей,
вон того мужчину в жакете или нырнуть с призрачной бухты.
Глуповатый мужчина с багром, выцепит ее как тело, а она бы
заплыла, где нельзя успеть спастись, если уж телу захочется
захотеть выжить. Не хватало желания для этого прыжка, не
хотелось вымочить платье.
Иногда город накрывали еще более сильные дожди, чем
обычно. Спящий Бог видел плохие сны, и города, замкнутые
внутри Бога, тоже их видели. Каждый изнемогал от кошмара,
большинство жили от одной этой турбулентности до другой, и
об этом всегда молчали. Будто этого не случается, будто бы
каждый год город не затягивает в какое-то иное пространство,
и тогда удильщик мертвых видит, как трупы венчаются под
водой, тогда у старого врача сквозь рот начинает выползать
умершая жена: холодные пальцы ощупывают зубы, и это — как
обычная тошнота, вначале неясно, что происходит; рот напол-
нен вкусом соли, и когда пальцы отодвигают губы, губы слегка
рвутся, и вкус соли находит подтверждение кровью; она вы-
ползает из него по локоть, бренчит золотистым браслетом, а он
71
Илья Данишевский
уже согнулся, на коленях, и она мертвой кистью отчаянно бьет
по воздуху, попадает по чашкам и бьет их, цепляется за ночной
столик, и лезет дальше; ее крохотная грудь лежит на его окро-
вавленном языке, голова уже разорвана, и женское тело почти
высвобождено из пут его несвежего дыхания; Нико грезит, что
трюфели поедают друг друга; влюбленные теряют влюбленных,
а затем город вползает обратно в свою банальную и затаскан-
ную реальность, где люди продолжают бродить по дождливому
городу. И старательно забывают, что он, его древние улицы и
построенные поверх древних — новые, одновременно существу-
ет и здесь, и там, где над жалкими смертными плывет среди
черных туч корабль, пришвартованный ржавыми якорями к
небу, и если посмотреть на него, сознание даст течь, можно
никогда не вернуться, просто забыть, что реальность имма-
нентна и реальна, остаться и смотреть в водоворот черных
грозовых туч, и слушать, как рвется ткань обыденного вокруг
тебя, и как медленно люди забывают о твоем существовании,
забывают, чтобы не признавать мира страшного сна и тебя, как
новую часть этого ежегодного морока.
А город такой, как обычный город. Только вечно идет
дождь. Но дамы не спрашивают, как живут дамы в других
городах, такие дамы, которые не вынуждены вечно ходить с
зонтами; как это: обувь не из резины и не на твердой подошве.
Такое спросить, как бы признать неестественность этой жизни.
И спросить, почему вечно туберкулез — усомниться, что где-то
есть место, где живут иначе, оттолкнувшись от этого, потерять
покой. И мучиться в сто крат сильнее, когда Бога вновь засосет
в область кошмарного сна, чем те, кто не думает, а есть ли
пространства без черных снов.
Миз М., в школе ее звали «крючковатый нос», и правда,
нос слегка сгорблен, ее нос и ее спина — близнецы, зачатые в
не очень удачный час; четыре года назад она была единствен-
ной, кто встретил кошмар лицом к лицу. Она думала, что в
этом будет какой-то смысл. Или ощущала необходимость уви-
деть его. В этом что-то было, и она почти хотела… хотела, но не
до конца, а только тенью желания, какой-то наметкой на него,
единственной тенью на желание за всю свою жизнь — увидеть,
что же такое ночной кошмар. Она вышла на улицу в дождь,
она не могла не послушать этой тени, потому что даже тень
желания была для нее неясна, и она прислушалась к ней и
72
Нежность к мертвым
вышла в город. Впервые кто-то видел город безлюдным. Мерт-
